«Милый, дорогой Ники, день твоего отъезда из Москвы, после трех недель торжеств и восторга, совпадает с 9-м днем погибших на Ходынском поле. Как было бы умилительно и трогательно, если б Ты приказал отслужить по ним панихиду в Своем присутствии. Какое бы это произвело умиротворяющее впечатление! Я знаю, что Твое время рассчитано по минутам. Еще лучше этого знаю, что суюсь не в свое дело. Но Твое благо и обаяние Твоего имени дороже мне других соображений. Весьма вероятно, что предлагаемое мною неисполнимо. В таком случае очень прошу Тебя предать это все забвению и ради нашей прежней совместной службы не поставить мне в вину эти непрошеные строки. Горячо Тебя любящий Костя».

«Отправив эту записку, я был почти уверен, что мое предложение останется без последствий. Так и было». Более того, в душе ему стало стыдно за это письмо. Теперь он сторонился Царя. Так было после большого прощального обеда, так было и на Смоленском вокзале, где провожали августейшее семейство. Константину представлялась довольно неприятной двусмысленность в его отношениях с монархом. Но, слава Богу, впереди было еще Ильинское, куда он был тоже приглашен. Приехал он на своей тройке рано, еще девяти не было. И застал там настоящую пастораль. Вечером Великий князь так описал первый день своего пребывания в селе Ильинском:

«… Здесь уже не спали. Сергей с раннего утра отправился ловить рыбу неводом и еще не возвращался. Государь и Императрица катались верхом — в первый раз вместе с тех пор, что Она в России. Элла с братом, великим герцогом Гессенским Erny, его женой и обоими Баттенбергскими пили кофе в тени деревьев перед домом. Поблизости четыре Преображенца, приглашенные сюда гостить… Скоро вернулись с прогулки Царь с Царицей. Их ребенка, премилую, толстую, круглолицую девочку, возили по саду в колясочке, потом Императрица посадила ее к себе на колени, она мне улыбалась и играла цепочкой от моих часов. Я брал ее на руки. Ходили на скотный двор, бродили по саду. Вернулся и Сергей. К завтраку собралось все общество — за стол село 30 человек. Государь мне предложил с ним купаться. В половине пятого я ждал Его перед домом в саду. Заметив меня с балкона, Он позвал меня в комнаты, они выходили окнами на Москву-реку. Мы спустились к реке, сели вдвоем в лодку, взяли каждый по веслу и поплыли вверх по течению. Выбрав песчаное место на противоположном берегу, поставили лодку на мель, разделись и стали купаться. Нам вспомнились подвижные сборы 93-го года, когда мы тоже вместе купались. — Выбегали на песок, ложились на траву и снова погружались в воду. Отрадно видеть Государя здесь среди привольной тишины после трех недель, когда Он ни минуты не имел покоя. Он говорил, что Московские торжества кажутся ему каким-то сном, от которого он только очнулся…

Чай пили под липами… Погода дивная, тепло. Пахнет сиренью и тополем, свобода и тишина… Здесь, в Ильинском, отдыхают, наслаждаются жизнью, забывают заботы и тревоги, зачем же врываться в эту тихую, привольную жизнь, подобно осеннему ветру, и портить мирное настроение. Вот почему я на словах боюсь коснуться всего того, что озабочивало меня после ходынской катастрофы…»

Озабочивало… В прошедшем времени. Значит, теперь уже не заботит? Заботит. Но всё отодвинула тихая привольная жизнь в Ильинском, на этом волшебном островке забвения. Более того, он уже потихоньку начинает оправдывать Сергея: «… Главной заботой Сергея было оградить Государя от всевозможных опасностей, всё остальное, даже гибель около 2000 человек, представляется ему не столь важным после того, что Государь благополучно прожил в Москве все три недели коронационных торжеств. Я не стану ему открывать глаза…» Потому что — бесполезно, так и хочется добавить в дневник Великого князя.

Но всё когда-нибудь кончается. Опять Павловск и опять мрачные мысли: кровь жертв Ходынки не замолена. Катастрофа на Ходынке — такое же мрачное пророчество, как фейерверк в честь обручения Людовика XVI и Марии Антуанетты, который также привел к многочисленным жертвам.

«Вчера (8 июня 1896 года. — Э. М., Э. Г.)в Павловск приезжал дядя Миша (Великий князь Михаил Николаевич), пробыл у нас от 1 ч. до 5. Я много говорил с ним о несчастии на Ходынском поле. Мы с дядей хорошо поняли друг друга и совершенно согласны во взглядах на этот предмет… О! Если б Государь был построже и потверже!»

Великий князь Константин Константинович был воспитан в верности монархии и монарху. Так он жил и действовал, подчиняя все свои личные интересы Императору, что означало для него — России и народу. Он был уверен: в силу того, что все Романовы воспитывались и воспитываются на таких же принципах, все они также во главу угла ставят интересы монархии и России. Поэтому ходынскую катастрофу, позицию Царя, своего близкого друга Сергея Александровича да и остальных Александровичей в эти дни он воспринял чуть ли не как личную трагедию. Она противоречила его представлениям о семье Романовых как о главной силе, являющейся опорой трона.

В начале июля Константин Константинович получил приглашение на завтрак от Дагмары. Приехав в Петергоф, застал за столом, помимо Императрицы Марии Федоровны, ее детей Ксению, Мишу и Ольгу, а также княгиню Оболенскую. Основной темой разговора были события, последовавшие после ходынской катастрофы. Оказалось, что все действия сына Дагмара не одобряла. Очень расстроилась тем, что Николай с семьей поехал к Сергею в Ильинское, отождествив таким образом себя с косвенным виновником несчастья.

Константину Константиновичу хотелось рассказать о том, что было пережито им в те горькие дни, однако сдерживали дети и княгиня Оболенская. Но наступил момент, когда они с Дагмарой остались одни. Константин сказал:

— Император поначалу принял правильное решение и назначил следственную комиссию, но некоторые своими недальновидными советами расшатали его волю.

— Костя, дорогой, опять ты его оправдываешь. Скажи, если бы на его месте в тот момент оказался Саша, отец, удалось бы кому-нибудь сбить его с толку, я уже не говорю — «навязать свою волю»? — И не дожидаясь, сама ответила на вопрос, как отрезала: — Нет! И ты это прекрасно знаешь. Все дело в Николае. В нем нет монаршей воли. В тот трагический день Николай обедал у меня. Это я потребовала создания следственной комиссии и наказания виновных. Он дал мне слово. Потом пришли Александровичи, но и тут он бы не посмел нарушить слово, данное матери. Однако у него появился более влиятельный советчик, чем все Александровичи. И кто? Молодая Императрица! Он безумно влюблен в нее и ни в чем отказать не может. Она вступилась за Сергея Александровича из-за Эллы, сестры своей! Николай… у меня даже язык не поворачивается назвать его Императором. Весь мир стал свидетелем его слабости… Вот что меня расстраивает больше всего.