Шрифт:
«Ну, кто бы ни убил его, — говорит она, стоя спиной ко мне у раковины, «они определенно хотели убедиться, что не было абсолютно никакого права на ошибку. Они явно позаботились о том, чтобы довести работу до конца».
Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти, бросая последний взгляд на седеющее лицо Найджела Бакстера, он же Дед Мороз.
«Разве они только что этого не сделали», — говорю я.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
«Убит!» Джанет Бакстер, к счастью, сидит на диване в своем доме, когда я сообщаю ей эту новость, потому что я предполагаю, что если бы это было не так, то она бы упала в обморок прямо сейчас.
«Нет… нет, это невозможно…» Она говорит это с убежденностью женщины, находящейся в глубоком отрицании, как будто я разыгрываю над ней какой-то извращенный розыгрыш. Она качает головой, как будто она на пружине. Ее лицо бледное, почти прозрачное, оно такое белое, и у нее серьезные мешки под водянистыми красными глазами. Ее кожа выглядит сердитой из-за того, что она столько плакала, а ее короткие вьющиеся каштановые волосы растрепаны, вероятно, больше, чем обычно, судя по семейным фотографиям, разбросанным по всей большой гостиной; в некоторых отношениях она даже выглядит довольно привлекательно, в некотором роде по-женски.
Я понимаю, что для нее это слабое утешение — знать, что ее муж на самом деле не совершал самоубийства, а был убит. Поговорим о меньшем из двух зол. Я думаю, она надеялась на вердикт «смерть в результате несчастного случая» по результатам вскрытия, хотя давайте посмотрим правде в глаза, вскрытие собственных запястий вряд ли можно назвать случайным. Но я чувствую, что каким-то образом с этим было бы легче справиться, если бы она узнала, что кончина ее мужа была всего лишь одним большим несчастьем. Полагаю, жить с таким позором было бы меньше. И теперь маггинс должен пойти и все это испортить.
Она снова плачет, но, по-моему, она даже не замечает этого. Я сажусь рядом с ней на дорогой кожаный диван. Это одно из тех украшений в стиле 1920-х, которые вы видите в безвкусных магазинах с завышенными ценами на Эджвер-роуд; в магазинах, где выставлены фарфоровые тигры в натуральную величину, которые, кажется, нравятся всем богатым арабам. Оно как-то не вписывается в остальную часть комнаты, которая выглядит сдержанно и даже со вкусом.
«Джанет, ты можешь вспомнить кого-нибудь, вообще кого угодно, кто мог бы хотеть каким-либо образом навредить твоему мужу?» Недовольный сосед, ссора с кем-то на работе, о которой он, возможно, упоминал, строитель, которому он не заплатил вовремя? Кто-нибудь из тех, с кем он общался, вам не понравился? Любая ссора, какой бы маленькой или незначительной она ни казалась… кто-нибудь вообще?»
Джанет смотрит на меня своим круглым, заплаканным лицом и подносит к нему свои короткие руки. Ее ногти были обкусаны до мяса и выглядят выпуклыми и воспаленными. Это меня немного трогает. Она снова качает головой, ее прямые кудри колышутся — даже ее прическа выглядит печальной.
Найджела любили все. Я имею в виду, что за все годы, что я его знаю, он ни разу ни о ком не сказал плохого слова, ни одного злого слова, нигде не был врагом… Ну, это никогда не привлекало моего внимания.»
В том-то и дело, что не «довел до ее сведения». Я не хочу рассказывать ей о том, что кибер нашел в своем мобильном телефоне. Она и так выглядит хрупкой, и я полагаю, что такого эффекта разорвавшейся бомбы может быть достаточно, чтобы подтолкнуть ее к краю. Но я должен. Выбора нет.
«Значит, мой Найдж все-таки не покончил с собой… но… это сделал кто-то другой?»
Это скорее утверждение, чем вопрос, как будто ей приходится произносить это вслух, чтобы осознать реальность. Я думаю, у нее снова шок.
«Да, боюсь, что так, Джанет».
Затем она внезапно встает, шаркает к буфету и достает бутылку Grouse». Ты не возражаешь, если я…?
Я качаю головой и поднимаю ладонь вверх. Честно говоря, я бы не стал винить ее, если бы она осушила бутылку одним глотком. Я рад, что она наливает себе выпить, потому что, вероятно, ей это понадобится, когда я скажу то, что должен сказать. Сержант Уиллис, офицер по связям с семьей, который находится здесь со мной, на кухне разговаривает с детьми Бакстеров, и в этот момент я не уверен, кто из нас вытянул соломинку покороче.
Ее искусанные пальцы, сжимающие стакан, дрожат, когда она выплескивает немного виски обратно. Можно сказать, что она непьющая, потому что она прикусывает губы и тяжело дышит. Ее глаза широко раскрыты, как у совы. На самом деле, Джанет Бакстер очень похожа на сову. Я представляю, какой бы она была, если бы ей пришлось перевоплотиться в животное.
«Это было обставлено как самоубийство, «объясняю я, «но на самом деле, Джанет, он был… отравлен».
«Отравлен?» — она делает еще глоток скотча, повторяя это слово так, словно оно каким-то образом было совершенно обычным.
Печальная реальность заключается в том, что слова «отравлен» и «убийство» теперь станут частью репертуара Джанет Бакстер.
«Да… Потом он был выведен из строя хлороформом и… и его запястья были перерезаны».
Она смотрит мимо меня, удивительно спокойная, когда мои слова повисают в воздухе над ней, как ядовитый газ. По моему опыту, это нехороший знак. Я ожидаю, что она закричит, швырнет стакан, ударится в истерику. Но она неподвижна, как статуя, на ее пухлом лице нет никаких эмоций, и это меня беспокоит. Как затишье перед бурей. Я придвигаюсь к ней чуть ближе на диване.