— Ты, парень, меня не перебивай, а то не буду рассказывать. Знаем мы все прекрасно про автомобили, появилось у нас несколько грузовичков, но они погоду не делают, я имею в виду, в настоящее время.

— Извините, дедушка, не буду больше перебивать, — поправился парень.

— Так вот, когда началась война, мы для Красной Армии очень много транспорта сделали. Пришлось нам перестраиваться на ходу. Летом мы обычно делаем сани, а пришла команда делать телеги, а для них ничего не было заготовлено, но перестроились, работали, как вся страна, без перерывов, без выходных. В октябре переключились на сани, и все шло хорошо…

Дед призадумался, а потом продолжил: — Когда Германия капитулировала, к нам пришел приказ — прекратить производство саней, и мы переключились на телеги, как и положено зимой. Мужички истосковались по хорошей, интересной работе, стали делать красивые брички-двуколки, с украшениями, с резьбой… да пришел к нам этот, как его, Инспектор из Райкома… — и старичок тяжело вздохнул.

— Какой Инспектор, дедушка! Наверное, Инструктор! В Райкомах Инструкторы, я точно знаю. И, что же, не понравились ему ваши брички?

— Эх, парень, ты может, и разбираешься в этих инструкторах-инспекторах, да вся беда в том, что очень ему наши брички понравились. Он походил, посмотрел, поохал, даже погладил отшлифованные элементы, похвалил наших работников, сказал, что все сделано очень хорошо, а потому все эти брички следует немедленно изломать на дрова. Вот, как дело было, парень!

— Да как же так? Зачем же ломать-то, если сделано хорошо?

— Вот, в том то и беда, парень! Он объяснил, что советскому человеку такой транспорт не нужен, что он его будет только расслаблять, так как является отрыжкой капитализма, и предназначен для кулаков, купцов и недобитых буржуев, которых ликвидировали, как класс. Да, именно так и сказал, и стал настаивать, чтобы начали ломать немедленно, при нем, а против грузовых саней и телег он ничего не имеет.

— О, господи, а что же дальше-то было? — теперь к разговору подключился уже сержант, а Николай внимательно прислушивался.

— А что было? — промолвил старичок. — То и было. Взяли мужички инструменты — топоры и кувалды, и давай махать, больше делая вид, что ломают, да этому инструктору такая работа не понравилось. — Эх, вы, говорит, малохольные, даже толком сломать-то не можете, сам схватил кувалду, и начал крушить, да так, что только щепки полетели, крепкий мужик, видать, раньше молотобойцем был. Вот тем дело и кончилось. Да, одну бричку он оставил целой, сказал, что заберет ее в райком для полной проверки. Расстроились мужички, конечно, не так материалов пропавших жалко было, как своей работы, ну и надумали писать жалобу, а мне, как я самый грамотный, я в артели бухгалтером, поручили эту жалобу готовить. Ну вот, я свое дело сделал, теперь будем ожидать ответ от товарища Калинина, надеюсь, что он нам ответит.

— Вам обязательно ответят, дедушка, извините, Петр Уварович, — подал голос молодой человек. — И я, примерно, догадываюсь, как вам ответят. Я уже не раз слышал, как теперь поступают в таких ситуациях. Просто вашу жалобу отправят в ваш райком, поручат разобраться, и дать вам ответ. И придет к вам этот товарищ инструктор, и все подробно вам объяснит.

— Свят, свят! — пробормотал старичок, — не дай Бог. Мне и достанется за жалобу.

— Скажите, пожалуйста, Петр Уварович, — уважительно обратился к старичку молодой человек, — почему вам так важно выпускать красивые повозки и сани? Делали бы себе те, которые разрешают, и дело бы с концом, никаких бы не было проблем. Вы же сами говорили, что красивые только для купцов и недобитых буржуев.

— Во-первых, молодой человек, речь идет не о красивых санках и бричках, а об удобных, предназначенных для перевозки людей, а не грузов. А во-вторых, это говорил не я, а этот инспектор-инструктор из райкома.

— Действительно, зачем же на грузовых ездить, если есть специальные, для людей, — рассудительно сказал сержант, и что-то продолжил…

Но Николай его уже не слушал. Ему вспомнилась картина, которую он наблюдал из окна конструкторского бюро, когда он туда впервые вошел. Начальника КБ-6, Геннадия Васильевича, у которого был сердечный приступ, подвели к саням-розвальням скорой помощи, и он никак не мог в них устроиться. Ему пытались помочь и возница и женщина-фельдшер, но у них ничего не получилось, и Геннадий Васильевич, в конце концов, просто рухнул на сани, да так и поехал — лежа. Николай тогда с ужасом подумал — как же он будет вставать, когда они приедут в больницу, но его отвлекли его собственные проблемы, и он об этом случае забыл, а теперь вспомнил.

— Вот ты представь, Петро, — продолжал пояснять старичок, — что за твоей дражайшей супругой, у которой начинаются роды, приедут на грузовых санях, и как она, бедолага, на них поедет, или потом обратно, из роддома, с ребеночком. А была бы кошёвка, села бы аккуратненько на сиденье, и поехала — милое дело, и ты бы, рядышком, на сиденье уселся, и ребеночка подержал.

— Да я не женатый, — сконфуженно ответил парень.

— Ты не женатый, так другие женатые. Или вот, к примеру, нужно везти молодых к венцу, в церковь, ну или в ЗАГС, по-нынешнему, — и на грузовой телеге, просто срам, прости господи, да мало ли какая надобность. Больного к врачу, или врачу — к больным ездить, и разное прочее.

— Расскажите, пожалуйста, Петр Уварович, — попросил Николай, — как вы сформулировали ваше Обращение? Попросили, чтобы вашего обидчика отшлепали по попе и поставили в угол?

— Да что ты, парень! Мы все сформулировали, как надо, мы, хоть и тулунские, да тоже не лыком шиты.

— И как же, если не секрет, конечно?

— А вот как. Мы написали, что наша артель встала на трудовую вахту, посвященную приближающейся 25-ой годовщине Октябрьской Революции, и просим вразумить нас, провинциалов неразумных, какую продукцию нам лучше выпускать с политической точки зрения. Мы так рассудили, что товарищ Калинин человек умный, и поймет, о чем идет речь, и чего мы хотим. Возможно, что борьбу с «излишествами» начали вести по всей стране, а это неправильно, вся надежда на товарища Калинина. А то власть народная, а про народ… забыла, — и старичок перекрестился. — Да, если тебе так интересно, вот посмотри, у меня есть копия обращения, — и старичок достал из папки, аккуратно уложенные листочки бумаги.