– Проклятый Вестминстер совсем ополоумел. Он все время бьет по двенадцать раз... Я сам с ума сойду с этим мерзавцем. И как я его до сих пор не выбросил...
– Он говорил о часах, словно это был какой-то его личный враг.
– Ну что, слыхала, Ивонна?

– Я же тебе сказала, это мамины часы. Отдай их мне, и дело с концом.

Он внезапно побагровел от ярости, так что я даже испугался.

– Они останутся у меня! Поняла? У меня.

– Ладно, дядя, ладно...
– успокаивала его Ивонна.
– Пускай они останутся у тебя. Возьми себе этот паршивый Вестминстер.

Она взглянула на меня и подмигнула. Он убеждал меня в своей правоте:

– Поймите, если не станет проклятого Вестминстера, мне будет одиноко...

– А мне эти часы напоминают детство, - сказала Ивонна.
– Они всегда мешали мне уснуть...

И я представил, как она лежит в кроватке в обнимку с плюшевым мишкой, широко раскрыв глаза.

Последние звуки были отрывистыми, словно икота пьяницы. Наконец Вестминстер затих, словно захлебнулся.

Набрав побольше воздуху, я решился спросить:

– Она жила здесь, когда была маленькой?

Но так торопился, что он ничего не понял.

– Он тебя спрашивает, здесь ли я жила, когда была маленькой? Дядя, ты что, оглох?

– Конечно. Она жила там. Наверху.

Он ткнул пальцем в потолок.

– Да. Я прямо сейчас покажу тебе мою комнату. Дядя, она еще цела?

– Ну конечно, я в ней ничего не трогал.

Он встал, собрал наши тарелки и вилки и унес их на кухню. Потом вернулся с чистыми.

– Вы любите мясо поподжаристей?
– спросил он.

– Я полагаюсь на ваш вкус.

– Да нет, я спрашиваю, как на ваш, на ваш вкус, господин граф?

Я покраснел.

– Ну так как? Поподжаристей?

Я не смог выдавить из себя ни звука. Вместо ответа я как-то странно махнул рукой. Он нависал надо мной, скрестив руки на груди. И разглядывал меня в полном недоумении.

– Скажи, он всегда такой?

– Да, дядя, да. Он всегда такой.

Он собственноручно приготовил нам эскалопы с горошком, причем сообщил, что горошек "свежий, а не консервированный". И налил нам вина, "держу специально для особых гостей".

– Значит, ты считаешь его "особым" гостем?
– спросила Ивонна, кивнув в мою сторону.

– Ну конечно. Ведь я впервые ужинаю с графом. Простите, граф, забыл, как вас зовут...

– Хмара, - холодно заметила Ивонна, словно сердилась на него за такую забывчивость.

– Это какая фамилия? Португальская?

– Русская, - пробормотал я.

Он стал выяснять дальше:

– Вы что же, русский?

Я вдруг почувствовал страшную усталость. Снова рассказывать о революции, Берлине, Париже, Америке, фирме "Вулворт", Скьяпарелли, жизни с бабушкой на улице Лорда Байрона. Хватит. Меня чуть не стошнило.

– Вам дурно?

Он отечески положил мне руку на плечо.

– Нет, что вы. Мне хорошо как никогда.

Его, кажется, удивило мое заявление, тем более что я впервые за весь вечер говорил членораздельно.

– Ну-ну, глотните вина.

– А знаешь ли, дядя, а знаешь...
– Ивонна замолчала, и я весь съежился, ожидая самого худшего.
– Знаешь, он ведь ходит с моноклем.

– Да неужели?

– Вставь свой монокль, пусть он посмотрит, - просила проказница.

И заладила, словно капризный ребенок: "Ну вставь, ну вставь..."

Дрожащей рукой я нащупал монокль в кармане и медленно, как во сне, попытался вставить его в левый глаз. Но у меня ничего не вышло. Мышцы лица не слушались. Скулу свело. Монокль все время падал и наконец угодил в горошек.

– Черт побери!
– выругался я.

Я боялся, что со злости выкину что-нибудь такое, что совсем уж не к лицу благовоспитанному юноше. В такие минуты я абсолютно не владею собой.

– Может, вы попробуете?
– спросил я, протягивая дядюшке монокль.

Он вставил монокль с первой же попытки, чем я искренне восхитился. Монокль ему шел. Он стал похож на Конрада Вейдта в фильме "Любовный ноктюрн". Ивонна рассмеялась. За ней рассмеялся я. Потом подхватил дядюшка. Мы все хохотали до упаду.

– Приходите почаще, - попросил он.
– С вами весело. Вы... вы такой забавный!

– Вот-вот, - кивнула Ивонна.

– И вы, вы тоже забавный, - сказал я.

Я мог бы еще прибавить: "надежный" - так спокойно мне было в его присутствии, так уверенно он двигался и говорил. Здесь, в столовой, вместе с ними, нечего было мне бояться.

Я был под защитой.

– У вас много работы?
– решился спросить я.

Он закурил сигарету.

– Да уж. Ведь приходится все делать самому.