Дом, в котором царил полумрак из-за набежавших туч за окном, преобразился, раскрасился в бордовый. Тени удлинились и принялись танцевать – дикие, необузданные. Лицо Смоль грубо очертилось, стало слишком острым, лишенным женственной притягательности. Тень от ресниц легла на щеки, оттого её глаза начали казаться омутом. Почти таким же глубоким, как глаза Чернавы.

Обе присели на разные концы длинной лавки. Катерина озябла – жалась лопатками к печи, скованно перебирала короткие вьющиеся пряди волос длинными тонкими пальцами. Взгляд её то и дело возвращался к руке Чернавы, задумчиво выводящей узоры около собственного бедра. Что-то между ними произошло, явно что-то стряслось – женщина очевидно наслаждается неловкостью его подружки. Любопытство кольнуло ребра. Впрочем, любопытно было не ему одному, Чернава продолжала расспросы:

– Что вы забыли в Козьих кочах? Жить здесь молодым скучно и тошно, а приезжие к родне у них же и ночуют.

– Мы по учебе. Пишем статью о старорусском быте и фольклоре. Раньше мифы заметно влияли на жизнь людей. Может здесь есть те, кому рассказывали бабки и деды что-то эдакое… Желательно в подробностях.

– Интересно, ну а сами вы что? Неужели ничего подобного не слышали от своих пожилых родственников?

– Что мои, что Катины – городские были. Мы с ней только из сказок про кикимор и лешего знаем.

Зазвучавший переливчатый смех покорил его мягкостью и глубиной. Эта женщина наверняка сыскала толпы воздыхателей. Здесь, в этой мрачной мелкой деревушке она неожиданно представилась ему почти королевой. Необычной, манящей, за такой можно на край света и теряя голову. Бестужев поддался порыву – пересел с короба на табуретку напротив дам. Колено, словно невзначай, коснулось коленки Чернавы. Она благосклонно улыбнулась, вытянула ногу вперед, поставила тонкую лодыжку в дразнящей близости от его стула.

Внимание её перескочило на Катю – аккуратные нежные пальцы подхватили прядь, которую вертела в руках Смоль. Мягко высвободили и отправили за ухо. Та ожидаемо отдернулась, неловко улыбнулась и незаметно села подальше, украдкой приглаживая руками волосы. Будто это могло стереть внимание их новой знакомой.

– Надо же, а по ней и не скажешь. Смотри, как жмется. Небось уже кто-то надоумил насчет меня. – В голосе Чернавы ужом скользила кусачая насмешка. Будто издеваясь, она задумчиво вскинула глаза к потолку. Весь её образ кричал о том, что знает. Да, говорили. – Кому бы это быть… И дом вам, где найти подсказал, и Чернаву стороной обходить. Беляс никак? Старый жук.

Саша с сомнением выдавил из груди смешок:

– Да что вы, Катя просто такая, скромная. Вот за месяц раззнакомитесь, она вам продохнуть не да…

Смоль перебила. И её голосу он удивился. Тонкий, надломленный, пропитанный такой опаской, что ему впору задуматься о происходящем. Что же такое могли наговорить об этой притягательной женщине, что Катя не решается поднять на ту глаза? И это Катя-то. Девчонка, встречающая проблемы с гордо задранной головой и глубоким гневом в голосе. Девчонка, вспоминающая о стеснении и робости только в его присутствии.

– А что, не прав был дед Беляс?

Да ну к черту, быть такого не может. Катя же не дура, верить россказням первого встретившегося деда – может тот впал в маразм и попросту невзлюбил красавицу-женщину. Может бабка весь плешь проела, ревнуя? Бестужев изумленно нахмурил брови, поддался вперед, упираясь локтями в разведенные колени, сцепил пальцы в замок и устроил на них подбородок. О чем таком с Катей успел потолковать старик за те пару минут, когда вышел следом на порог? Ребята шутили и переругивались у печи, услышать их шепот за дверью было невозможно. Да ему и не хотелось. Животы их были набиты, а ноги не гудели, Саша то и дело растирал кожу, на которой остались узенькие полоски-кровоподтеки от ремней тяжелых сумок. А разговор, видно, велся о чем-то важном. Потому что, прочитав что-то в лице Катерины, Чернава серьезно утвердительно кивнула. Из глубоких глаз пропала насмешка, пустота выглядывала из черных зрачков и норовила поглотить этот мир, оставляя пепел и серые краски.

– Прав. С колдовством я издавна на короткой ноге, но бояться меня незачем. Если, конечно, не обидеть, – безрадостно хмыкнув, женщина продолжила, – все люди одинаковые, куда не подайся, они будут тянуться: заговори, помоги, зашепчи да приворожи. А своё получат – бегут, громко хлопая дверью и трясутся, что осиновые листья. Боятся, что я помимо названной цены чего лишнего прихвачу.

Он потрясенно моргнул раз. За ним второй. Пока воздух не начал щекотать легкие и вырываться из них смешками. Это то самое, что заставило великую Смоль трястись и жаться к печи? Деревенские байки? От неё подобного он ожидать не мог. От той, у которой на каждый вопрос найдется научный ответ и ссылка в подтверждение. Не прошло и суток, а она уже сомневается по поводу магии. Что дальше? Антибиотик зло, лечиться нужно настоями крапивы и чесноком? А лжеведьму это задело – пухлые губы сжались после его смешка в тонкую полоску. В мелодичном голоске зазвенела обида.

– Что ж ты, желторотик, не веришь? Дай прядь волос, а вторую у подруги попроси. И я смогу переубедить тебя: через седмицу приползешь на мой порог с просьбой погасить жажду. Она будет такой, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, дойдет до сумасшествия. Сдюжишь?

– Не смешите меня, Чернава. Я здесь желаю лишь работать, других нужд у меня не появится. Не в то время мы живем, чтобы окунаться в веру в магическое. – Женщина протянула ему маленькие бронзовые ножнички. Молча, с вызовом. И он, открыто смеясь поддался на эту провокацию. Поднялся со стула и опустился перед нею на колени, подставляя голову. Руки уперлись в округлые бедра, он вызывающе провел большим пальцем по ткани юбки, Чернава лишь со смешком пошевелила ногой – щекотно. У волос слышится тихий щелчок старых ножниц, и он поднимает голову как раз тогда, когда лжеведьма победоносно прячет в карман прядь волос. Послышался огорченный вздох Кати, ему такой слышать не впервые. Но сейчас не понять, недовольна она его заигрываниями с женщиной или тем, что он так сумасбродно (если в порыве бреда верить, что та ведьма) распрощался с собственной ДНК. Оба повернулись к Кате, Чернава с вызовом протянула ножницы, он же смотрел с возмущением.