— Помню. И, пожалуйста, перестань метаться, точно зверь по клетке.

— Кстати, о зверях, — он снова зашагал в дальний угол. — Хуже всего, что стая выбирает вожака, подобного себе: шакалы — шакала, волки — волка, крысы — крысу. Только у гордых и сильных зверей отсутствует стайный инстинкт, например, у тигров, львов… Но таких здесь нет. Мне надоели и эта страна, и тупая, дикая стая, которая ее населяет.

— Я не волчица и не крыса, — возразила Кристина. Она внимательно наблюдала за Осинским и не узнавала его. Куда подевался тот умница, кому поклонялась судьба — сильный, смелый, свободный? Перед ней метался банальный трус, прикрывающий страх нелепыми фразами.

— Я пойду, — поднялась гостья из кресла, — уже поздно. Завтра рано вставать, в девять съемка.

— К черту съемки! — взорвался Осинский. — Спрашиваю в последний раз: ты поедешь со мной?

— Прости, нет, — первое слово было лишним, его продиктовала элементарная вежливость.

Прошло четыре года. Исчезла грусть от разлуки со Светланным дуэтом, злость — от разрыва с Осинским. Сорокалетие встретила в монтажной, о дне рождения напомнил Паша, режиссер, сама юбилярша, наверное, так и не вспомнила бы о своем юбилее. Частенько сталкивалась с Женечкой, каждый раз Грантова здоровалась вежливо и прошмыгивала мимо — серая мышь, возомнившая себя хищной крысой. Сиротка ушел с СТВ и вел теперь на другом канале ток-шоу, где с пафосом рассуждал о морали. А Окалина не собиралась никуда уходить, хотя заманчивых предложений было море. Пару раз случался служебный роман, по полгода каждый, однажды чуть не влюбилась сдуру в писателя, о ком ахала вся Москва. Модный литератор оказался пшиком: его бестселлеры строчила жена на пару с любовником, а «автор» только вылизывал тексты да пытался отслеживать тиражи, последнее не удавалось еще никому.

Кристина изменилась. От той наивной, восторженной девочки, впервые переступившей порог «Экрана», не осталось и следа, как, впрочем, и от напористого редактора, рвущегося в эфир. Окалина превратилась в отлаженную, бесперебойную машину для переработки идей. Без иллюзий, без страстей, без привязанностей — глупостей, вечно требующих слишком высокой платы. Уже давно к ней прочно прикрепилась кличка «Барракуда». Впервые с этой хищной рыбкой когда-то сравнил молодую жену Ордынцев и, видно, напророчил судьбу. Но Евгений, как и другие, оказался наивным: она не рыба. Просто — профессионал, готовый ради результата отдаться хоть дьяволу, хоть Богу. Почему, вообще, априори решили, что талант — это Божий дар? Скорее, каприз сатаны — осушающий душу до дна, изматывающий, требующий каторжного труда, возвышающий, низвергающий, заставляющий сомневаться, метаться, искать. Разве бесконфликтный Бог способен подарить такую сладкую муку?!

Кристина шла за второй «Тэффи» уверенно и спокойно, как будто всю жизнь поднималась по этим ступеням. Всем было ясно, что в номинации «Передача года» победит Окалина.

Она смотрела со сцены на сидящих внизу людей. Молчащих, крикливых, злословящих, лицемерных, завистливых, рвущих время и события на части, отбивающих хлеб друг у друга — стаю безумцев, способных вмиг спустить с молотка свою и чужую души. И эта стая была, как воздух, без которого жить невозможно. По губам награжденной скользнула торжествующая улыбка…

Евгения Грантова, редактор, дебютантка в литературе и просто умница не сводила глаз с телефона, в волнении покусывая синий колпачок шариковой ручки. С минуты на минуту должны звонить из издательства, куда три месяца назад она сдала свою первую рукопись. Женечкин отец. узнав, кому отдала свое творение бестолковая дочь, страшно ругался и пророчил провал.

— Пойми, в этом бизнесе новичку не прорваться. Книжный рынок переполнен, хочешь печататься — плати. Это тебе не начало девяностых, когда на ловца и зверь бежал. Сейчас уже не бегает никто, все прилипли друг к другу — не проползет и муравей. А ты, дуреха, даже под другой фамилией сдала, хотя бы свою поставила, все таки Грантова — не Ларина с улицы. Тоже мне, пушкинская Татьяна! Да еще куда сунулась! Этот же Клопиков — прохиндей, каких свет не видывал! Это сейчас он издатель, мнивший себя крупной шишкой, а раньше этого засранца в приличных местах даже на порог не пускали.

Телефон зазвонил так громко, что Женечка вздрогнула. Трубку сняла после третьего гудка, пусть не думают, что ждет не дождется.

— Добрый день, можно Татьяну? — равнодушный, полусонный голос редактора, пожилого мужика в очках, с лысиной и кожаными нашлепками на рукавах старомодного свитера узнала сразу.

— Здравствуйте, Сергей Викторович, это я.

— Мы берем вашу рукопись в работу, совсем неплохо. Поздравляю, Танечка. Скоро можете хвастаться перед друзьями, что стали писательницей. Сколько вам лет?

— До пенсии далеко, — отшутилась она, — и я не Танечка, Сергей Викторович.

— А кто же?

— Евгения Грантова! — с гордостью ответила отцовская дочь.

И подумала: какая рожа будет у этой Барракуды, когда опубликуют роман? Героиню узнает каждый, кто мало мальски пялится в ящик. Довольная Женечка потянулась к большому красному яблоку и с наслаждением вонзила мелкие острые зубки в хрустящую сочную плоть.

Уютный трехэтажный особнячок в зелени тихого центра столицы гордился мемориальной доской, с достоинством проживал день сегодняшний и без страха смотрел в завтрашний, время от времени подставляя старые бока заботливым реставраторам. Жить здесь было престижно, спокойно, комфортно, и при редких встречах жильцы церемонно раскланивались друг с другом, на секунду выпадая из сумасшедшего современного ритма. Казалось, старинный особняк заставлял своих подопечных не забывать те добропорядочные устои, на которых покоился сам. В этом доме обитали солидность, достаток, стабильность, а главное, уверенность в соседе: не сунет нос, куда не следует, и не доставит хлопот. По молодости, бывало, случались у некоторых всплески эмоций, но гасили их быстро, тихо и навсегда. Как? «Пожарные» секрет посторонним не раскрывали, а любопытствовать ни у кого охоты не было, и скоро покоем научились дорожить, как временем или здоровьем. Так и жили, бесшумно проскальзывая мимо видеокамер наблюдения, бдительных консьержей, дверных глазков и друг друга.