– Нет!

Вожак не удивился такому ответу, казалось, он ждал его.

– Вот и я думаю, что нам лучше обойти.

– Ты решил это и без моих слов, – уверенно сказал Игратос.

– Решил, – не стал с ним спорить вожак.

– Тогда зачем меня спрашивал?

– Просто хотел убедиться, что я не единственный параноик среди нас.

– Ну и как, убедился?

– Убедился, – усмехнулся вожак уголком рта. Такая улыбка была у него и в Чаше Крови. Она напугала меня больше, чем грозное рычание или воинственный клич.

Кажется, Игратос тоже немного испугался. Он не сразу заговорил с вожаком, а когда заговорил, голос его был тихим и спокойным.

– Что такое па-ра-но-ик? – спросил он.

Незнакомое слово далось ему с большим трудом;

Игратос выговаривал его так, будто жевал засохший кусок старого мяса. Маленькими, очень маленькими кусочками. Только глупый станет глотать такое мясо целым куском.

– Параноик? – повторил вожак и пожал плечами. Он часто так делает, когда не хочет улыбаться. – Это человек, что боится своей тени.

Игратос покачал головой, к чему-то прислушался.

– Ты боишься не своей тени. – Он еще раз глянул в сторону арки и тут же отвернулся. – И та тень – не твоя. Твоя тень, может быть, темнее и голоднее, чем та... я не знаю... – Воин говорил все тише, он смотрел перед собой, но, кажется, ничего не видел, а потом и совсем замолчал.

– Спасибо тебе на добром слове, – усмехнулся вожак. Мне стало холодно от этой усмешки, а Игратос ничего не заметил. Уж слишком он задумался о чем-то. А ведь воинов учат меньше думать и больше замечать. Думать полагается старейшинам и чарутти.

– ...ты правильно решил, что надо обойти плохое место, – закончил Игратос и вернулся к соплеменнику.

Вожак задумчиво посмотрел ему вслед и повторил:

– Спасибо на добром слове.

На этот раз в его голосе не было насмешки.

– Ну что, девочка, пошли? Обойдем это «плохое место», как советует наш штатный эмпат. А знаешь, он стал говорить в точности как мой знакомый психиатр. И почему я так не любил этого парня? Такой вежливый, предупредительный, готов куда угодно залезть без мыла...

Вожак, как и Игратос до него, говорил о чем-то, понятном только ему. Ипша внимательно смотрела на него, склонив набок огромную голову, а когда вожак замолчал, слегка толкнула его плечом. От ее толчка он покачнулся и сделал несколько шагов, чтобы удержаться на ногах.

– Все, все, девочка, идем. – Вожак перестал говорить непонятное и пошел в ту сторону, куда толкнула его Ипша. – Хочешь налево, пойдем налево. Разницы никакой. Все равно потом поворачивать в другую сторону, чтобы выйти на финишную прямую. Только больше не толкайся, мне совсем не хочется валяться на этой дороге.

Ипша негромко рыкнула, будто согласилась с его просьбой, и осторожно потерлась о бок вожака.

– Пошли, пошли, – засмеялся он. – Осталось совсем немного.

Мы сворачивали еще несколько раз, пока оказались по другую сторону площади. И узнали, что пятнистая арка не одна: все входы на эту площадь начинались с такой же арки. И всякий раз Игратос передергивался при одном только взгляде на нее.

– Ну вот и все, обошли, – облегченно вздохнул вожак, повернувшись спиной к шестой по счету арке. – Теперь прямо по этому проспекту, а там уже и вода рядом.

Мы вышли на дорогу, что была еще шире той, по какой мы бежали от Карающей. Я почти не смотрел по сторонам, так устал от мерцающих стен, и вдруг что-то заставило меня поднять голову.

Справа виднелась группа желто-зеленых столбиков, чуть выше моего роста, а за ними начинались стены, что впитали в себя всю зелень, какую я видел в жизни. Там была бледная зелень молодой травы и ярко-зеленая – с болотных окон; и темная, тусклая зелень, какой бывает равнина в начале сухого сезона. Тогда трава уже умирает, но еще не рассыпается.

Я словно бы попал в родные места. Здесь даже дышалось по-другому! Я бродил среди трав олоны, трогал их и слушал, слушал...

– Надеюсь, теперь ты поймешь, чем было для меня и Мерантоса место последнего привала.

До меня медленно доходил спокойный голос Игратоса. И я возмутился его равнодушию – как можно не радоваться такой красоте?! – потом вспомнил холодные, мертвые цвета стен последнего привала и кое-что понял. Для воинов-Медведей они были родными и прекрасными, как для меня эти краски и запахи. И если Мерантосу не нравится мое место, а Игратосу все равно, так и я не радовался, когда попал в их дом. А потом я понял еще кое-что: я сошел с общей тропы и даже не заметил, когда это сделал. Не знаю, сколько я бродил по Равнинным Землям, пока Игратос не вернул меня обратно.