***

– Выступает Народный артист Советского Союза Андрей Иванович Кигель!

Он выходит на сцену стремительно, как будто с разбега ныряя в холодную воду. Аккомпаниатор безмолвной вышколенной тенью следует за ним. Андрей Иванович сразу чувствует, как все взгляды сосредоточиваются на нём, как меняется энергия зала, концентрируется в одной точке у микрофона, там, где он встал. Аплодисменты пока сдержанные, такие принято называть вежливыми. Мол, мы тебе похлопаем из чистого уважения, но сам по себе ты не очень-то нам интересен. Оно и понятно, в зале дети и подростки. Для них Кигель – ископаемое, мамонт, сошедший со страниц учебника истории. Андрей Иванович и сам себя так иногда ощущает, но мрачные мысли гонит прочь.

– Добрый день, друзья! Я рад приветствовать вас в этом прекрасном зале. Очень приятно видеть столько талантливых ребят и девчат на сцене и за кулисами. Я спою для вас несколько песен, которые вы наверняка слышали от своих бабушек и дедушек.

В зале недоумённое молчание. Ну да, по задумке режиссёра все известные артисты поют с подопечными фонда. Но Кигель никогда не ограничивался одной песней. Какой смысл ехать на концерт, тратить время на дорогу, переодевание, грим, ожидание своего выхода, чтобы уделить зрителю три минуты? Кигель всегда пел две-три песни в сборных концертах, и сегодняшний не собирался делать исключением. Администраторы только кивнули на его просьбу, прозвучавшую скорее как утверждение. И теперь Нателла, девочка, с которой ему предстояло петь дуэтом, ждала в кулисах, а Андрей Иванович уже запевал самую подходящую, с его точки зрения, песню: «Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки». Вечная классика детской песни. Вот что нужно петь детям. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо…» Он практически скандирует, жестом приглашает зал подпевать. Но современные дети конечно же не знают слов. Что они сейчас слушают? Рэп этот свой, без мелодии, без смысла. Андрею Ивановичу трудно работать, трудно расшевелить зал, и он чувствует лёгкое раздражение. Перед взрослой аудиторией легче выступать. Даже если в зале соберутся люди среднего возраста, их всё равно одолеет ностальгия. Не по советскому строю, так по комсомолу, который чётко связан в их сознании с юностью, с первой любовью, с романтикой колхозных полей и первыми поцелуями в палатках у костра. И тогда он найдёт ту песню, которая заденет нужные душевные струны, раскачает зал. А с молодёжью сложнее.

Кигель заканчивает песню, чуть сгибается в лёгком поклоне, поднимает глаза на зрителей. Сидят, смотрят выжидательно. Аплодисменты по-прежнему ровные. Ну нет. Он всегда уходит только победителем.

– Вот вы сидите, не поёте. А почему? – обращается он к залу. – Потому что вы не знаете слов, вы впервые слышите эту мелодию. Но если я попрошу вас назвать ваши любимые песни, не будет ни одной, которую могли бы подхватить все. Нет объединяющих песен – вот что печально. А у нас были. Например, есть песня, которую пели ваши мамы и папы, даже ваши бабушки и дедушки. Хотя бы послушайте! – Чувствуя, что пауза затянулась, он поворачивается к аккомпаниатору: – Бетховен, ты играть сегодня будешь?

Алик, то есть Александр Исаевич Зильман, тоже Народный артист, поседевший, в неизменных квадратных очках, спохватывается, смеётся и ударяет по клавишам. «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих». Бессмертная песня. Каждый раз, исполняя её, Кигель снова чувствует себя бойким запевалой в пионерском хоре.

Кигель всегда предпочитал работать либо с живым оркестром, что по нынешним временам большая роскошь, и не столько из-за финансовых сложностей (уж он-то может себе позволить), сколько из-за организационных. Попробуй потаскай за собой коллектив человек в сорок. Ещё ладно если по Москве. А на гастролях никто не хочет связываться. Либо с аккомпаниатором, в роли которого неизменно выступал Алик. На втором курсе он перевёлся на композиторское отделение, с третьего курса начал писать песни, не без тлетворного, как говорили преподаватели, влияния Андрея. К пятому курсу уже был членом Союза композиторов, сочинив несколько очень удачных композиций про подвиги дорогого Леонида Ильича на Малой земле. И так до самого развала Советского Союза сочинял. А после развала Зильман резко утратил вдохновение, а Кигель – возможность таскать за собой оркестр. Так Андрей Иванович обзавёлся поистине гениальным аккомпаниатором, способным сыграть что угодно без нот. Очень ценное качество, если работаешь с непредсказуемым Кигелем, который в любой момент может превратить обычный концерт в вечер по заявкам слушателей.

А «Взвейтесь кострами» подпевают, вот ведь удивительно! И откуда-то знают слова. Дети, никогда не стоявшие на пионерской линейке перед поднятым знаменем, поют вместе с ним. Андрей Иванович улыбается ещё шире. Он почти всегда улыбается, когда поёт. Так требует русская вокальная школа, полуулыбка открывает верхний регистр, звук становится больше, сильнее, объёмнее. Забавное получается сочетание: серьёзные глаза, тяжёлый взгляд и улыбка. Но это сочетание тоже стало визитной карточкой Кигеля.

– Спасибо, ребята! – Он снова делает лёгкий поклон. – А теперь я хочу пригласить на сцену прекрасную молодую певицу Нателлу.

Кигель доходит до кулис, берёт за руку Нателлу и ведёт к микрофонам. Нателла не слепая, слабовидящая. Но в ярком свете прожекторов, бьющих в глаза, и с нормальным зрением чувствуешь себя не слишком уверено. Алик играет вступление «Вечной любви», и Кигелю приходится призвать на помощь весь свой актёрский арсенал, чтобы изображать хоть какое-то подобие любви, пусть даже абстрактной и вечной, стоя на сцене с угловатым, хрупким подростком в белом платье, из которого торчат острые плечи, и тёмных очках. Нет, всё-таки, выбирая между песнями о любви к родине и любви к женщине, он всегда отдавал предпочтение первым. И звучали они у него гораздо органичнее. А это, прости господи, педофилия какая-то. Это вон по Лёнькиной части с юными дивами на сцене чувства изображать.

***

Вопрос поиска собственного репертуара остро встал перед Андреем на втором курсе. После триумфальных «ёлок» в коридорах института бродили легенды о потрясающе работоспособном и очень харизматичном парне, который чуть ли не в одиночку вытянул новогодние концерты. Вскоре Андрея начали звать на все студенческие мероприятия подряд: шефские выступления, капустники и огоньки. Восьмое марта или Первое мая, День строителя и День учителя – неважно. В Академии Гнесиных все, от комсорга до ректора, знали, кто без лишних уговоров споёт «Мы говорим „партия“, подразумеваем Ленин» и прочую программную чушь, от которой воротили нос будущие академические певцы. Преподаватели, правда, тоже нос воротили. И культмассовый энтузиазм студента Кигеля одобряли далеко не все.

– Вы, Андрей, я вижу, активно нарабатываете сценический опыт, – выговаривал ему на экзамене по истории музыки седой профессор Терентьев. – Это прекрасно. Но не кажется ли вам, что, прежде чем выплеснуть что-то на зрителя со сцены, нужно что-то накопить? Вы, Кигель, вероятно, полагаете, что вы некий светоч, который должен одаривать всех искусством? Но я вас, увы, разочарую. Искусство не в вас, оно вокруг. И без определённого уровня культуры и суммы накопленных знаний то, чем вы будете со сцены фонтанировать, вряд ли можно считать приятной субстанцией.