Догадка вспыхнула в ее глазах. Скрыть ее Госпожа Ки не успела. Горькая ирония промелькнула на лице Великого Хана. Впервые он стал похож на собственного сына.

— Обыщите покои наложницы.

Евнухи управились быстро. Если бы Госпожа Ки догадалась избавиться от улик… но вдруг снадобье снова понадобится? Когда евнухи выложили перед горничной несколько бумажных сверточков в ряд, та уверенно сказала:

— Вот этот.

Другие евнухи принесли поднос с чайником и одной-единственной пиалкой.

— Если это действительно просто чай, — сказал Великий Хан, — вреда от него никому не будет. Так ведь, Госпожа Ки?

Госпожа Ки вскинула голову, гордая и несломленная. Главный евнух Великого Хана заварил чай и подал ей дымящуюся пиалку. Она знала, что проиграла, но, по крайней мере, сыграла свою партию не хуже других.

Едва Госпожа Ки потянулась за чаем, Великий Хан холодно произнес:

— Не ты.

Его глаза, тусклые от ненависти, задержались на лице наложницы, и он бросил своему евнуху:

— Поднесите Третьему Принцу.

На Госпожу Ки было страшно смотреть. Ее спектакль длиной в жизнь развеялся дымом за один миг, обнажив правду о том единственном предательстве, которое Великий Хан не простил бы своей наложнице никогда: сына она любила больше. Госпожа Ки закричала:

— Нет!

Главный евнух подбежал к Третьему Принцу и поднес ему пиалу. Тот медлил, переводя взгляд с матери на отца и обратно.

Даже сквозь собственное хриплое дыхание Баосян слышал тот звук. Он шел со всех сторон, давил на него, как океан, топил.

С того самого момента, как на Весенней Охоте Великого Хана Баосян впервые увидел несчастного, отчаявшегося мальчишку, который смотрел на него через стол презрительно и зачарованно, он знал, что сделает. И к чему приведет его поступок.

Теперь он все видел ясно, словно Мандат дал ему особое зрение. Вот Третий Принц повернулся к матери спиной, взял с подноса пиалу. Госпожа Ки не успела ему помешать. Она поняла, что Третий Принц уже не верит в ее готовность отдать за сына жизнь. Не верит, что все делалось ради него.

Перед мысленным взором Баосяна Третий Принц поднял пиалу, иронически отсалютовал Великому Хану, и залпом осушил ее.

В глазах у Баосяна потемнело, словно тьма наконец заполнила его изнутри до макушки. Как-то он умудрился устоять на ногах. Шатаясь и спотыкаясь в снегу, точно сломанная кукла, он машинально зашагал прочь. Его гнал один бездумный инстинкт: не видеть, как умрет Третий Принц.

Не смотреть на дело рук своих.

Баосян резко остановился в переулке. Высокие каменные стены отбрасывали холодную сплошную тень. Снег уже превратился в месиво под чужими сапогами и копытами, но под ним был белый песок, неотличимый от снега. Точно выбеленные кости. Позади Баосяна поднимался в небо пронзительный крик. Вопль материнского горя летел к Небесам, взмывая все выше, точно лента корёской танцовщицы.

Мир кружился. Баосян уже не понимал, спит он или бодрствует. Он угодил в ловушку кошмара. Его поглотил сон, который он не хотел видеть. Все, что однажды случилось, повторяется снова, и нет спасения от прошлого. Сон оказался воспоминанием.

Так уже было.

Он вспомнил, с каким победоносным чувством бежал по белому мраморному мосту от Эсеня и Оюана, обратно в разрушенный императорской зал Бяньляна. Прощай, братец. Ощущая непривычную тяжесть доспеха, он воображал себя самым сильным, жестоким, безупречным. Обсидиановым ножом, который вспарывает плоть одним касанием. Баосяна с ног до головы пронизывала свирепая дрожь. Он не мог насытиться этой картиной: Эсень потрясенно смотрит на него, осознав, какую роль брат незримо сыграл в предательстве Оюана. Вот теперь Эсеню наконец-то больно. Баосяна охватило чистое, злорадное удовольствие: он смог, смог достать брата! И ничего ему больше не надо. Эту победу можно смаковать вечно.

Баосян пробежал почти через весь зал, когда его ударило осознание. Физически точно кулаком под дых. Он упустил что-то ужасное и очень важное… настолько важное, что теперь, когда прорезалось осознание, мир остановился от ужаса. Эсеня ведь убьют.

Баосян еле удержался на ногах. Смерти Эсеня — вот чего он добивался. К этой цели вел его гнев. Он раз за разом воображал гибель брата, и рот наполнялся яростным, радостным привкусом крови. Однако каким-то невообразимым образом он до сих пор не понимал, что все это происходит — на самом деле.

Его развернуло и погнало обратно, туда, откуда он пришел. В мире не было ничего, кроме отчаянной жажды успеть. Мышцы устало дрожали, сражаясь с тягучим воздухом кошмара. Он бежал, спотыкаясь, к единственному, что осталось от мира: к огромным двойным дверям, открытым в белое зрячее небо и залитый кровью пейзаж под ним. Надо добраться до дверей, надо добежать до Эсеня. Зачем — он не знал.

Баосян не успел.

Он остановился в дверном проеме. Откуда-то сверху донесся потусторонний, мелодичный перестук. Под куполом разрушенного зала покачивались старые бамбуковые колокольцы. Звук у них был пустой, сухой, надтреснутый. Ноты пробегали порывами, как рябь по озерной глади ветреным весенним днем. Колокольцы все не смолкали, колеблемые невидимым сквозняком. А Баосян смотрел на неподвижный пейзаж. На дело рук своих.