Три девочки в тамбуре говорили о том, Что она очень глупая шлюха, Что он - это нечто страшное И совершенно равнодушное к счастью, Что им бессовестно хорошо вдвоем... Они шарахались от пьяных дембелей И шептали друг другу на ухо Все то же, но каждая о своем.

Трое юношей в общем вагоне Обсуждали ее бедра и грудь И различные способы все это любить. О нем они многозначительно молчали, Гордо считая его своим в доску... Люди все равно не пошли бы пешком Если бы в поездах запрещалось говорить...

– II

– Ты, танцующая на подоконниках...
– Я тебя прошу не говорить глупостей...
– Ты, танцующая на подоконниках, Чьи бедра - позор всех домохозяек на свете, Бессмысленно мудреющих в своей тупости...
– Я тебя прошу не обижать мою маму...
– Ты, танцующая на подоконниках На высоте первого головокружения птицы, Ты, в ногах которой готов валяться город, Готов разбить лицо о твое колено И слизывать с него собственную кровь, И становиться от нее покорным и пьяным Как избитый хозяином пес...
– Что ты хочешь сказать мне? Это шутка?
– Нет, милая моя, нет, это вопрос...
– Что ты хочешь спросить у меня?
– Слушай. Ты, не лишенная интеллекта сучка, Утратившая интерес к раздеванию... Ты предпочитаешь оставаться в одежде, Но твой муж - педант, он всегда хочет как лучше, Он интеллигентен и старомодно воспитан, Он не разрешает тебе кричать, ругаться и петь...
– Я тебя прошу не трогать моего мужа...
– А когда утром он бережно выключает будильник Тебе хочется побыстрее одеться и умереть... Ты, тебе часто хочется умереть?

...Она знала про этих людей все, Но не понимала, как они умудряются совмещать Довольство судьбой и недовольство жизнью. Это была маленькая фальшь в логике победителей Которую вообще не стоило бы замечать. Недовольство жизнью заставляло мужчин Дарить ей дешевые цветы и дорогие конфеты. Довольство судьбой заставляло их лгать И трусливо уходить среди ночи Забывая свои презервативы и сигареты. Женщины, довольные своей судьбой, Захлопывали перед ней двери Когда она просила позвать кого-то из нас. Женщины, недовольные жизнью Любили искренне поделиться этим друг с другом Разговорами про дешевые трусы, Тупых мужей и что-то еще - шепотом Но очень редко и с глазу на глаз.

– Мне отвечать или запереть дверь?
– Тебе? Тебе нужно молчать, болтать ногами И допивать свой пластиковый стакан до дна. Настоящая героиня должна быть молчаливой И не стесняться в итоге за неразговорчивость Быть вынесенной в посвящение Из пьесы, где все разговаривают и говорят, И бесполезно выяснять, чья в том вина. Настоящий телефон Должен хрипеть и глотать жетоны В безнадежных попытках Соединиться с другим, Таким же настоящим, как он...
– О-ля-ля, это шизофрения, О-ля-ля, он съехал, это шизофрения... Может быть, ты просто слишком много выпил, Мой мальчик...

– III

Поезда не идут и не едут. Они двигаются. Те из нас, кто так не считает, Обречены на соблюдение расписания. Плюс-минус двадцать минут. Те из нас, кто так не считает, Немного посмотрят в окно И беспокойно заснут.

Чем измеряется движение? Запахом тамбура, количеством коридора, Возрастом проводницы, Общительностью попутчика, Временем в пути и возможностью его изменить, Количеством выпитого и его ролью В системе твоего измерения. Движение поездов не имеет иного направления Кроме тебя, любимого...

Три девочки из тамбура, Ее предупредительные соседки, Давно уже ушли смеяться и пить С мальчиками их круга мысли. Мальчики казались им умными И безопасными в личном плане. Здесь не принято было ухаживание Чтобы оно не мешало разговору О каком-нибудь сорокинском "Романе". Все пятеро сделали вид Что забыли о нем и ней, И забыли о нем и о ней, Они не замечали этого И это было всего верней...

Когда уже никто не смотрел в окна, Когда входящие на станциях старались не шуметь И тихо занимали свободные места, Когда небо с землей...
– а впрочем, Это не отсюда, это лишнее, Про них уже знает каждый, кто хочет знать А те, кто не хочет, все же иногда Знают, когда перемещаются в поездах И вдруг обнаруживают, Что пачка сигарет пуста... Когда все смирились быть временно Не такими, какими принято быть Осталось только сойти с поезда в неизвестность Или - попросту выйти вон, Но никто этого еще не сделал Он стянул ее с верхней полки, поставил на ноги И они хохотали на весь соседний вагон...

– IV

– Да нет же, послушай, я не собиралась тебя любить, И тем более - говорить тебе об этом...
– Но ты сказала об этом так, Будто сообщила, что ждешь ребенка. И я хотел бы оставить ребенка. Наверное, так это и нужно говорить.
– Ведь мы взрослые люди. Ты понимаешь.
– Скажи это так, как сказала мне, Людям, принимающим все всерьез.
– У них слишком грустные носы от вранья.
– Правда? И в каждом По вполне искренней Благонамеренной сухой сопле Принимающей форму знака "вопрос"...

...Он впервые обнял эту женщину две недели назад, Поднял за руки над землей, Она закричала от боли в лопатках И попросила вернуть ее обратно. Она не любила целоваться, говорить о себе И оттирать с одежды зеленые пятна. Она считала, что мухи - это слоны Умершие в страшных муках, И что люди - это мухи, Умершие на липкой ловушке, И что ни в тех, ни в других, ни в третьих Нет ничего, кроме очень маленького бога, Которого легко спутать с чем-то еще И еще легче - попросту не заметить.

Она была старше его на несколько лет... Иногда она называла его мальчиком Когда он не давал ей курить И жаловаться на жизнь... Все начиналось как легкий походный роман, С перебрасывания словами и перепыхивания сигарет. Даже когда она хотела его убить, Даже когда занесла камень, Даже когда он проснулся и рассмеялся А потом сбил ее с ног и ударил в грудь, Даже когда она выла от боли И каталась по земле А он целовал ее и просил прощения Даже тогда она ничего ни о чем не знала, Она ничего не поняла и не хотела понять, Но уже не могла без него уснуть.