– Ах ты старая карга, ты бы меня, добра молодца, сначала покормила, напоила и спать уложила, – сказал он вслух.

Обрубок ветки на изуродованной березе торчал неровной розоватой щепой. Он нагнулся и, прижимаясь боком к стволу (спиной прислониться мешал рюкзак), перешнуровал кроссовку и очистил ветку от листьев и прутиков.

Фонарик в одной руке, палка в другой – он осторожно двинулся в путь по кочкам, нащупывая дно. Он надеялся, что идет туда, где оставил тропу, но сухой земли больше не было, попадались, правда, поросшие сухой спутанной травой более-менее твердые кочки, он перешагивал с одной на другую, обшаривая фонариком окружающее пространство. Один раз луч фонарика выхватил из мрака сидящую на такой же кочке раздувающую оранжевый зоб огромную бледную жабу, она тут же бросилась в воду и исчезла, так что он до конца не был уверен, была ли она на самом деле такой огромной и страшной, как ему показалось.

– Хорошо живет на свете… – пробормотал он и перепрыгнул с кочки на кочку. Кочка чуть притонула (под кроссовки подтекла вода), но устояла.?-… Винни-Пух.

Еще одна березка попала в луч фонарика, он шел к ней и, уже когда привалился, чтобы передохнуть, увидел над собой свежую обломанную культю с выступающей слезой.

– У него жена и дети, он лопух, – заключил он безнадежно.

Однако, обшарив фонарем окрестность, увидел, что сзади за березкой почва идет на подъем – и как это он раньше не заметил? Он шагнул и оказался на твердой земле, кустарник здесь рос совсем другой, с красными веточками-прутиками, он видел, как сквозь них просвечивают красноватые шершавые стволы сосен, и вдруг ощутил, как взмок – футболка прилипла к спине, а куртка – к футболке. Он стоял, упираясь выломанной веткой в твердую землю, и тяжело дышал, и тут же за спиной раздался заливистый, истеричный смех, злой женский смех, перешедший в тоненький жалобный плач. Он не обернулся.

Тропа была совсем рядом, он выбрался на нее, так и не решаясь оставить свой спасительный посох, и тут увидел выступившее из сумерек бледное лицо с черными провалами глаз. Лицо висело в темноте. Фонарик дернулся, и светящийся круг не сразу, но ухватил черные волосы, заколотые со лба дешевой пластиковой заколкой, бледные впалые щеки и стиснутые губы. Глаза она зажмурила, моргая и отворачиваясь от света фонарика.

– Инна, – сказал он.

– Вы! – произнесла она с отвращением.

Чемодан она уронила на тропинку.

– Черт, как вы меня напугали! – Она глубоко, порывисто вздохнула.

Сейчас на ней была пушистая серая кофта с двумя пуговицами на животе.

– Вы меня тоже, – сказал он.

– Почему вы меня все время преследуете? – Она плотнее запахнула кофту, будто ее знобило.

– Я вас вовсе не преследую, – сказал он беспомощно. – Я заблудился.

– Как тут можно заблудиться? Это чистый лес! Это вообще посадки. Вон сосны как растут, рядами!

– Говорю вам, я заблудился. Сошел с тропинки и попал в болото.

– Какое тут болото? Ну, чуть притоплено в низинке.

– Говорю вам, огромное болото, я чуть не утонул. Что это так смеется в болоте у вас, смеется и плачет, будто ребенок? Птица?

– Нет, – сказала она устало. – Тут водится выпь, но она мычит. Ее так и зовут – водяной бык. А чтобы смеялась и плакала – такой птицы нет.

– Тогда это, наверное, лягушка.

– Вряд ли.

– Я видел одну! Большую.

– У вас воображение разыгралось, – сказала она. – И вам не хочется ходить одному. Что вы как маленький, честное слово!

– Да нет же. Но раз уж мы все равно встретились, почему бы не пойти вместе?

– Потому что не положено.

– Инна, это испытание. Откуда мы знаем, может, оно и состоит в том, чтобы мы нарушили правила.

– Это вы привыкли все делать не по правилам, они не для вас писаны.

Я знаю таких, как вы. – Она посмотрела на него почти с ненавистью.? Вы привыкли, что все вокруг делается, как вам удобно. С самого детства. Остальные могут мыкаться по общежитиям, ходить на нелюбимую работу, делать все, что начальство скажет, выполнять то, что требуют всякие таблички: не курить, не сорить, цветы не рвать, вход запрещен! Это все было не для вас, вы выше этого, уж конечно!

– Результат все равно один и тот же. Мы оба идем в Малую Глушу.

Она вздрогнула и поглядела на него. Он отвел свет фонарика, чтобы тот не бил ей в глаза, и теперь луч пластался у ее ног концентрическими кругами света.

– Вот вы всю жизнь все делали по правилам, потому что думали, что так вас никто не тронет. Старались никого не сердить. Несли свой крест. Как бы вкладывали в будущее, где вам воздастся. За терпение, за покорность, за хорошее поведение. Где это будущее? Его у вас отобрали. Иначе бы вы не шли в Малую Глушу.

Она вдруг заплакала, совершенно беззвучно и даже без слез, словно даже плачем своим старалась никому не помешать, совсем не так, как то, на болоте…

– Извините, – сказал он. – Извините.

– Это ничего. – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Никто… не любит… правды.

– У меня не было умысла преследовать вас, – сказал он снова. – Так получилось. Само получилось, понимаете?

– Да. – Она порывисто вздохнула, как наплакавшийся ребенок.?- Только где вы правда нашли болото?