А улица оказалась знакомой — в родном мире она носила имя Льва Толстого. Только вот здесь Льва Николаевича тоже, как и Ильфа с Петровым — об этом Максим, впрочем, узнал позже, — осудили. За мелкобуржуазный идеализм, внеклассовый подход к морали, пособничество царизму и оправдание эксплуатации человека человеком.

На месте яркой, броской церкви святого угодника Николая лежали руины. А над районом, да и над всем городом, господствовала чудовищная громада Дворца Советов, увенчанная исполинской позолоченной статуей Ленина.

Это был едва ли не единственный Ильич на всю Москву. Сталиных же — мраморных, гранитных, бронзовых, чугунных, гипсовых — насчитывались тысячи.

Звонок в квартиру двенадцать дома семь не работал. Максим сильно постучал в дверь и почувствовал, что иссяк. Совсем. Еще чуть-чуть — и упадет.

Однако в тот день ему везло. Дверь открыли, в квартиру пустили, Мухомор оказался на хате, дурацкое послание Бубня о поганках, опятах и Черустях удалось не переврать, достало сил эту бессмыслицу пробормотать. И только тогда Максим отключился.

Очнулся он, лежа на дощатом топчане, в этой самой комнате, где сейчас рассказывал Мухомору о своей идее. Открыл глаза, увидел какую-то размалеванную бабу, та заорала не своим голосом:

— Мухоморчик! Оклемамши он!

Тут же появился Мухомор — рыжий, конопатый, но черноглазый. Жестом велел бабе выйти.

— Ты, что ли, Америка? — спросил он.

— Я… — с трудом ответил Максим. Голова кружилась, желудок словно горел.

— Ага. Доходили весточки. Ладно, раз сам дядька тебя прислал, будешь, стало быть, при мне. Дядька… того… чудной, конечно… но слово его крепкое. Ты давай вставай, чего разлегся-то. Сейчас пожрешь, да и о деле побазланим. Нюня! — крикнул Мухомор. — Харча притарань, быстро чтоб!

Поев, Максим почувствовал себя немного лучше.

— Ну, — произнес Мухомор, с сомнением глядя на него. — Что делать-то умеешь?

— Рoманы тискать, — ответил Максим.

— Это нам без надобности. У нас тут кругом одни рoманы. Эх… Ничего, значит, не умеешь. Ну, коли ты от дядьки, не гнать же… Будешь на атасе, как на дело пойдем.

Так Максим оказался в банде — колоде, как тут говорили.

О кличке «Америка» Мухомор приказал забыть. О подлинном своем имени — тоже. Документы Максиму справили фальшивые, конечно, но добротно исполненные. Стал он Сергеем Ивановичем Емелькиным.

— Докyмент дорого стоит, — сообщил Мухомор. — Отрабатывать тебе, на стрёме-то, долго.

И Максим принялся отрабатывать на стрёме.

Звали его в колоде первое время — Серым. Вскоре кто-то заметил, что новичок в темноте светится. Попытались прилепить погоняло «Огонек». Однако Максим, даром, что по воровскому делу ничего собой не представлял, как-никак восемь лет в лагере оттянул. Такие кликухи, знал он, педерастам дают.

Пресек жестко. Мухомор в разборку не вмешивался, только ухмылялся издали.

А потом обратили внимание, что ночных гулянок колоды Серый сторонится. Не пьет почти, баб не домогается. И приклеили новую кликуху — Бирюк.

Против этого он возражать не стал.

Максим быстро оценил, что члены колоды — хотя они и ублюдки, не имеющие мозгов, не знающие ни жалости, ни сочувствия, — самые, может быть, свободные люди в этой стране-тюрьме. Злобные, завистливые, жестокие, жадные, невежественные — всё так. Но вот подчиняться они не желали. То есть главарю своему, конечно, подчинялись, но больше — никому.

И личность главаря, приходившегося Бубню по каким-то их воровским понятиям названным племянником, Максим тоже оценил. Само собой, не того Мухомор ума. Не зря же именно Бубень общак держит всей Москвы и области. Но вот лихость в Мухоморе — необычайная. Авантюрист прирожденный. И чутье — звериное. И фарт.

И сила характера, конечно. Максиму довелось видеть глаза Мухомора сразу после серьезного дела — два угольно-черных, убийственно острых зрачка, словно кончики двух заточек. Не приведи господи…

Вольное житье, о котором с таким презрением говорил Бубень, Мухомору нравилось. Ты бьешь, тебя бьют; ты охотишься, на тебя охотятся; ты выигрываешь, у тебя выигрывают… Но все-таки побеждаешь — ты, и в этом Мухомор видел суть жизни. И ничего другого — не желал.

Он был бы не прочь короноваться, но для этого требовался более солидный тюремно-лагерный послужной список. А у Мухомора имелось всего-то две ходки, да короткие — оба раза бежал, не раздумывая. Нет, говорил он, чем на зоне коптиться, лучше на воле куражиться, и гори оно ясным пламенем. Ну, не в законе. Все одно же туз в колоде.