– Я тоже там был, но тебя что-то не помню… – Леха усомнился.

– Так ты по залу трудолюбивым муравьем суетился, – парировал аллегорией Бобиков, – а я, тихо-мирно, за столом «Балтикой» наливался. За крайним, ближе к стойке бара.

Леха пожал плечами и выжидательно уставился на товарища.

– Когда ты, как лось, сквозь толпу из кухни ломанулся, – продолжал тот, – я подумал – драка опять и значения этому не придал. Но через минуту из кухни ниндзи вывалились и начали метелить всех лиц мужского пола. Меня, сволочи, за волосы вытащили из-за стола и на полу распяли. Пивом облили…

Малыгин улыбнулся напускному трагизму в голосе рассказчика и его глиссаде по ниспадающим локонам.

– Зря вы смеетесь, молодой человек, – деланно покривился Артемий, – художника может каждый обидеть…

– Ближе к телу, Пикассо, – поторопил Малыгин.

– В общем, когда менты вытащили Димона из кухни, я лежал у стойки бара, – утратив игривость, пошел нарративом Бобиков, – голову повернул и смотрю его по ногам какой-то типан в гражданке рубанул и на колени у стены поставил. Потом масочники к стене ещё двоих подволокли, таких, в татуировках, молодых. Харлама омоновец по почкам стебанул, тот согнулся, а один из этих татуированных ему в куртку сверток небольшой засунул, в карман прямо…

– В смысле? – оторопел Малыгин, – а менты чего?

– А ничего, – хмыкнул Бобиков, – блатной этот за спинами масочников всё делал, а который в гражданке был, Димона за шею держал, упирал в стенку…

– Ни хера себе… – не сдержался Леха, – а что ему засунули-то?

– Судя по тому, за что и сидит… Патроны.

Леха растерянно молчал. Он вновь отчетливо вспомнил ту злополучную ночь. Автоматическую фиксацию макаровских бандюганов, переползших от бара к кухонному входу. Слова Харламова про подставы, разговор ментов в отделе об обнаруженных и ожидаемых патронах. Холодом запоздалого страха мазнуло воспоминание о беззащитно-беспомощном стоянии раскорячкой в коридорах Октябрьского райотдела.

– А как мент в гражданке выглядел? – для подтверждения собственных догадок спросил Леха Бобикова.

– Такой… – что-то неопределенное, – изобразил рукой Артемий, – коренастый, в кожанке, чернявый…

– Понятно, – Леха покачал головой, – Темыч, а ты это ещё кому-то рассказывал?

– Не-а, – в отрицании излишне тот активно замахал руками, – и тебя прошу без передачи! Мне ещё жить охота…

– Так это же подстава, Артем! – завелся в непонимании Малыгин, – это же… Ну, епт, неправильно!

– А чего мы сделаем-то? – Бобиков также искренне удивился, – там менты да бандиты. Разборки их, криминальные какие-то… На хрен лезть-то туда вообще?

– Так это, эт… – Леха потерял нить разговора, слишком чудовищно прозвучало фактическое изложение событий, – ты чего, Темыч, надо ментам всё рассказать. Это ж незаконно всё…

– Каким ментам? – испуганно встал с кровати Бобиков, – которые его же и посадили? И вообще, я Димону всегда говорил – н е хрен с бандитами тереться. Как в воду глядел…

Артемий аккуратно переступил через лехин кроссовок и уперся в дверной косяк, всем видом показывая скорый уход со сцены.

– Погоди! – Леха встал вслед за ним, – так нельзя, надо что-то делать!

– Ничего уже не сделать, – Бобиков взялся за ручку, – я с девками с юринститута в КВН играю, они говорят, что такие облавы санкционированы прокуратурой и жаловаться бесполезно, а за патроны больше двушечки и не дадут. Харлам, герой, афганец… Вообще на условно соскочит. Полгода посидит в СИЗО и домой, на своих иномарках кататься. Чего ты тут распереживался? Мой тебе совет, как старшего, не лезь в это дело, всё само собой разрулится, без нашего участия. Бандитские темы – они всегда гнилые, непонятно, где хер вылезет. Пока… Мне ещё в деканат, Зощенко перед преподами читать.

Дверь захлопнулась, Леха сморгнул. Ещё минуту простояв задумчивым столбиком, он вернулся в прежнее положение. За это время отношение к Артемию от «ах, ты чмо», до «в принципе, он прав» дважды, а то и трижды прошло путь туда-обратно. Но основная мысль не давала ему покоя: почему Димона выбрали на роль жертвы? И что связывает оперативника Койнова с макаровской группировкой? Обе стороны коллаборационистского заговора выражали диаметрально противоположные мнения. Койнов, судя по замашкам, позиционировал себя этаким Чак Норрисом – «Одиноким волком Маккуэйдом», а лозунгом Макара декламировалось «Жизнь ворам – смерть мусорам». Одной из основных предъяв в адрес травниковских или фаридовских от Макара как раз и было обвинение в «замусоренности». Мол, «обложились погонами и в общее мало уделяете». Травников же, в свою очередь, никогда не скрывал позиций в силовых ведомствах, но и откровенно не демонстрировал. Леха вспомнил пьяного начальника УВД на загородной базе отдыха, за досуг которого платили «подкрышные» Траве коммерсанты. Фарид же вообще не вылезал из «Динамо», где тренировал омоновцев и курсантов школы ФСИН. Получается, удар нанесли как раз по тем, кто был максимально лоялен к милицейской системе. Или убийство Косаря действительно заказал Травников. А исполнил Харламов… Леха мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Действительно, прав Бобиков, со своей философией пожившего зайца… Что же делать теперь с этой информацией?

Ещё две недели прошли в мученических рефлексиях. Все выходные Травников в клубе не появлялся; Ольга Фуштейн стала птицей высокого полета и, с момента исторического назначения Лехи на должность начальника охраны, в клубе тоже не появлялась. Других людей, кого интересовала бы судьба Харламова и кто мог бы на что-то повлиять, Леха не знал.

На одной из смен в ночной клуб пожаловали Гриф с Бучей, те двое судимых ублюдков, с которыми в первый же день учебы у Малыгина случился конфликт. Оба антагониста с небольшими препирательствами прошли охрану, покружили по залу и, зацепив пару пэтэушниц, свалили. На выходе, бросив парням, что-то типа, «изменится скоро всё». Леха не придал этому особого значения – подобного рода фразочками отмечался каждый второй обладатель татуировок, кожаных курток и бритых затылков мира. Будь то только что освободившийся зэк, пьяный дембель или житель кавказских предгорий.