– За что?

– Положение две тысячи восемьдесят шестого года об интеллектуальной собственности. Глава третья, абзацы семь тире восемнадцать.

– Специальность, курс?

– Литература XX-XXII веков, второй курс.

Клерк, младший офицер, тупо посмотрел в экран, производя, очевидно, вычисления в уме.

– Пятый год исправления - второй курс?
– он поднял глаза на сидящего перед ним заключенного.
– А, писатель.

Прозвище, - даже не прозвище, а ярлык, навешанный начальником колонии, мгновенно получил широкую известность. "Густав Юман Второй"

– так прозвали 28512-го заключенные; надзиратели и преподаватели обращались к нему не иначе как "писатель".

Человек в оранжевом комбинезоне промолчал.

– И чем ты нас порадуешь, писатель?
– глумился клерк; и вдруг спохватился и вернулся к "заклинанию": - Жанр произведения?

– Повесть.

– Название?

– "Семнадцатый спутник".

– Язык?

– Русский; сделан перевод на английский.

– Давай сюда.

Заключенный протянул карточку; клерк взял ее и вставил в компьютер:

– Свободен, - сказал он и добавил неофициальную формулу "заклинания": - В том смысле, что можешь идти в камеру.

* * *

Через несколько дней его вызвали в службу контроля за распространяющейся информацией, иначе - цензурный отдел. Принял старший офицер, блондин с отталкивающим лицом и шестиконечной звездой на погонах. Чуть пониже красовалась "птичья лапа" - знак пацифиста. Много лет назад, заключая контракт на службу, этот человек ставил условие не привлекать его к участию в боевых действиях. Такие значки были у многих надзирателей.

– Что это за галиматья?
– дернул он некогда острым, а теперь мясистым и безобразно выпирающим подбородком в сторону экрана.

– Разрешите посмотреть?
– спросил заключенный.

– А для чего, как ты думаешь, я тебя позвал?

Человек в оранжевом комбинезоне колебался. Формально разрешения не было. Если он обойдет стол и заглянет в экран, офицер может обвинить его в покушении. А это уже однозначно трибунал.

Заключенный поколебался и все-таки подошел.

На экране красовался его номер; под ним - текст его повести.

– Как ты думаешь, такое можно читать?

Офицер ткнул в экран кривым толстым пальцем, но попал куда-то не туда. Текст повести сменился другим: заключенный успел увидеть оскалившуюся змею в углу и надпись: "Совершенно секретно!" У офицера перехватило дыхание. Он беспорядочно замахал руками, прогоняя 512-го на другую сторону стола.

– Вон!
– вырвался наконец запоздалый хрип.

– Слушаюсь, - произнес заключенный и повернулся к двери.

– Стой, - неожиданно нормальным и спокойным голосом заговорил офицер.
– Вернись. Я имел в виду - вон из-за моего стола. Я не закончил.

Человек в оранжевом комбинезоне вернулся и расположился в кресле.

Испуг сбил с цензора гонор; к тому же он не знал, что успел прочитать заключенный - у некоторых людей фотографическая память.

– Итак, - офицер собирался с мыслями.
– Решение, сделать ли твою писанину общедоступной, принимаю я. А мне кажется, что делать этого не стоит. Во-первых: что за язык? Сплошные ругательства и жаргон. И вообще это очень вредная вещь. Что это такое - прилетают инопланетяне и освобождают заключенных?

– Вы, очевидно, не дочитали до конца.
– 512-й устроился в кресле поудобней и закинул ногу на ногу.
– Не освобождают, а превращают в своих рабов. А жаргон... я описывал наш быт.

– Быт? Может быть, ты сам любишь так выражаться, писатель? Разве твоя специальность - не изящная словесность?

– Не все то изящно, что антиквариат. Я могу выражаться на языке Солженицына и Диккенса, но мы живем в другом мире.

– В каком - другом?
– Офицер вернул на экран обсуждаемую повесть. За последние пять лет ты забыл нормальную жизнь. Идея твоей писанины

– вечная тюрьма, вечное рабство.

– Это только одно произведение. В следующем я опишу семью бюргеров, проводящую отпуск на ливийских пляжах.

Фигурально выражаясь, он наступил цензору на мозоль. Офицер, конечно, был немец, колбасник, бюргер. Пацифист. Незадачливый служака. И не его, 512-го, вина, что тот выставляет свои мозолистые ноги в каждый проход - но расплачиваться придется ему.

– Через месяц - экзамен по курсу средневековой немецкой поэзии, вынес приговор цензор.
– Мы научим тебя любить каждую нацию...