— Блин! ….. ….. — Резкая боль буквально прострелившая позвоночник от затылка до копчика, заставила выгнутся дугой и разразится не нормативной лексикой. Впрочем, боль быстро утихла, а экранчик исчез. Я с опаской глянул на прибор, но тот был совершенно индеферентен, лежал на моем пузе, как простой камешек. Немного подождав и не дождавшись от проклятого «гаджета» очередной подлянки, взял его в и руки и сел.

— Савватеевна забирай эту хреновину и прячь. — Я протянул приборчик стоящей с ошеломленным видом знахарке. Та машинально взяла свой «ларец» и продолжала с изумлением смотреть на меня.

— Что-то не так Савватеевна? — Спросил я знахарку.

— Ты тоже это видел? — Вопросом на вопрос ответила женщина.

— Что? Это?

— Пластинки черные, что тебя облепили?

— Видел и пластинки и еще кое что. — Осторожно ответил я. — А ты что разволновалась, разве не так все происходит, когда ты «ларец» накладываешь?

— Нет, никогда такого не было.

— А те на кого накладывала, что потом рассказывали.

— Ничего не рассказывали. «Ларец» это последнее средство. Когда сама не могу справиться, тогда его пользую. Обычно уже при смерти болящие, бес сознания.

— Понятно. — Протянул я размышляя. — Знаешь что, Савватеевна, «ларчик» свой завтра на солнышко выставь, заряди. Послезавтра я приду, на тебе его испытаем. А потом сравним ощущения.

— Это что, я при тебе раздеваться должна? — Возмутилась женщина.

— А ты стесняешься чтоли? — Засмеялся я. — Не боись! Не надо раздеваться. Похоже одежка ему не помеха. Сунешь его под кофту и полежишь спокойно. Ну что? Договорились?

— Ладно будь по твоему. — Неохотно согласилась знахарка.

Через день я снова появился в хате Бабы Ходоры. Встретила она меня не слишком приветливо, но особого недовольства не выказала. Было видно, что волнуется женщина перед эксперементом, но и любопытно ей. Я не стал рассусоливать, спросил лишь:

— Зарядила приборчик, Савватеевна. — Та молча кивнула и достала из-за божнички «ларец».

— Ты Феодора Савватеевна, когда приборчик включишь, постарайся настроиться на него. И еще в конце может появиться, что-то похожее на листок бумаги с непонятными значками. Так вот верхняя длинная строчка это вопрос. То есть он как бы спрашивает у тебя: «Можно произвести над тобой какое-то действие». Внизу будет два коротеньких словечка. То, что мигает, будет означать скорее всего «да». Если не боишься, то мысленно нажми на него, а если боишься, то жми на другое слово.

— А что он хочет со мной сделать?

— Да черт его знает! Но, думаю, будет чтонибудь улучшать. Я, например, на все вопросы нажимал «да» и тебе советую делать также. А впрочем, как знаешь.

Знахарка трижды перекрестилась, что-то неразборчиво прошептала, включила свой «гаджет», улеглась на лавку, сунула приборчик себе под кофту и закрыла глаза.

Я внимательно смотрел на нее, но минут десять ничего не происходило. Вдруг с приборчика стали срываться одна за другой черные пластинки. Одни стали облеплять не закрытее одеждой участки тела женщины другие спокойно проходили сквозь одежду и скрывались из вида. Все это мельтешение продолжалось не больше двух минут. Затем все пластинки очень быстро вернулись в приборчик и еще около минуты ничего не происходило. Наконец знахарка открыла глаза, достала из под кофты «ларец» и спустила с лавки ноги.

— Ну что Савватеевна! Рассказывай! — Подскочил я к ней с расспросами.

— Погоди, не мельтеши! Дай в себя приду. Воды вон лучше зачерпни.

Я метнулся к ведру с водой, зачерпнул пол ковшика и подал его женщине. Та с видимым удовольствием утолила жажду и вернула ковш мне. Поставив ковш на стол, я в нетерпении вновь обратился к знахарке.

— Не томи Савватеевна! Рассказывай!

— Ишь скорый какой. Что тебе рассказать?

— Про свои ощущения. Детские пальчики по телу топтались? Надписи появлялись?

— Топтались! Только не пальчики, ножки детские, с нежными пяточками. Правда, покалывало иногда. И надписи появлялись. Целых четыре раза.

— Четыре! У меня всего три было. И как ты на них отвечала?

— Как ты советовал, так и отвечала.

— Значит, разрешила улучшить себя? — Спросил я.

— Ну, улучшить или ухудшить, я не знаю, а на мигалку нажала.

— Больно не было?

— Нет.

— А меня, когда на последний вопрос ответил, как спицей длиннющей от затылка до задницы прокололи. Больно было жуть, но прошло быстро.

Знахарка легко поднялась с лавки, взяла со стола холстинку, упаковала в нее приборчик и спрятала на прежнее место. Потом, обернувшись ко мне, неожиданно спросила:

— Чаю хочешь? Настоящего китайского.

— Чаю? Конечно хочу. Сто лет не пил.

— Ставь самовар. Есть у меня чуток.

Пока я разжигал самовар, на полу возле открытой печи, чтобы не слишком надымить в хате, Баба Ходора вытащила из необъятного сундука расписанную под хохлому шкатулку. С полки взяла фарфоровый заварник, поставила на стол плошку с медом и руками, как и в прошлые разы, наломала хлеба. Я не удержался и спросил: