Экономка взглянула на меня, как затравленный зверек, и вытерла ладони о фартук на животе.

– Давно ты это делаешь?
– спросил я как можно спокойнее, чтобы она не замкнулась. Экономка кивнула, втягивая голову в плечи. Я только теперь разглядел, как она сутула и какие большие, жилистые и костлявые у нее руки. Раньше я старался не смотреть на нее, когда мне приходилось давать ей какие-нибудь указания.

– Что же ты успела выкинуть?
– Я затаил дыхание.

Экономка долго мялась и ответила нехотя, чуть слышно:

"Фотокарточку с руками... Тряпочку какую-то в полиэтилене...

Каракули на желтой бумажке"...

Фотокарточка... Я сразу догадался, о чем идет речь. Любительский снимок, на котором нет ничего, кроме рук, лежащих на коленях ладонями вверх. Я знал, где и как глубоко обозначится складка, если пальцы чуть-чуть сдвинуть, и в каком месте на линии жизни есть чуть заметный обрыв - предвестник болезни... "Тряпочка в полиэтилене"... Это вовсе не простая тряпочка. Это - запах. В любой момент пакет можно было чуть приоткрыть и в образовавшуюся щелочку вдохнуть запах. Оказалось, что ничто не может сравниться с запахом по емкости и яркости воспроизведения. "Еще каракули"... Левой рукой, чтобы никто, ни одна душа не осмелилась уличить меня в признании, в детском признании...

Как пришло в голову экономке выбросить эти вещи? Я попытался потребовать от нее объяснений, но ничего не смог добиться от этой глупой, слезливой бабы. Мне остается только догадываться, что, усмотрев в них мою печаль, она сочла своим долгом уберечь меня от тяжести воспоминаний ("Мне и тетушка ваша велела вас поберечь"). Я погнал ее прочь, и она пошла к двери, но остановилась и хмуро на меня посмотрела: "Сами потом спасибо скажете".

– Вы думаете, она больше ничего не выбросит?
– хмуро спросил Гарсон. Конечно, я не был уверен в том, что усовестил экономку, и попросил Гарсона усилить охрану моего имущества в те часы, когда я буду отсутствовать. Гарсон пообещал посодействовать и даже предложил мне регламентировать мои прогулки, чтобы заранее знать, когда ему следует быть особенно бдительным. Он был очень возбужден и казался расстроенным не менее, чем я.

– Как вы думаете, не стоит ли мне вовсе отказаться от ее услуг?

– спросил я Гарсона.
– Беспорядок в Доме - вещь, конечно, неприятная, но зато я смогу быть спокоен за сохранность моего имущества.

– Без экономки, - возразил Гарсон, - вы будете в полном неведении о том, существует ли это имущество вообще. Вы не будете переживать потери, поскольку не будете знать, обладаете ли вы чем-нибудь, что можно потерять.

Я задумался над его словами и вдруг вспомнил о цифрах на стене Дома. Я спросил, знает ли о них Гарсон.

– Ну и что?
– спросил он, - ну и что? Вас заметили. Это должно было когда-нибудь случиться. Давно следовало бы вам сменить абсолютное ваше бытие на относительное, нельзя же всю жизнь прожить незамеченным, когда-нибудь вам все равно придется заявить о себе. Не вечны же вы, наконец. Если даже вам удастся прожить незамеченным всю жизнь, смерть заставит вас объявиться.

Я возразил, что это совсем не обязательно. Объявляют о своем рождении и то на всякий случай: сплошь и рядом возникают ситуации, когда приходится доказывать кому-нибудь, что ты существуешь... А какой смысл заявлять о себе после смерти?

Гарсон не ответил, и некоторое время мы сидели молча. Я видел, что он что-то обдумывает, и не торопил его. Наконец он не выдержал:

– А давайте, - сказал он, - откроем наш Дом для всеобщего обозрения! Только не отказывайтесь сразу: эта идея - она не такая уж и бредовая. То-то будет пользы, если мы за символическую плату позволим осматривать закоулки, прогуливаться по этажам, заглядывать в кладовые. Посетителям отбою не будет. А можно создать клуб домовладельцев, я мог бы помочь вам в организации первого собрания. Можно будет обмениваться схемами Домов и благоустроительными планами. Владельцы Домов могли бы ездить друг к другу в гости с целью обмена опытом. Нет, нет, - со смехом схватился он за мою руку, - это замечательно! Вы сможете обмениваться экономками, Гарсонами и невестами. Ах, мысль-шалунья! Да ведь и Домами можно будет обмениваться!
– Он возбужденно зашагал по комнате, словно идея эта и впрямь завладела им.

– Мило. Мило. Легко распоряжаться чужим имуществом, когда свое под вопросом: "Есть ли?"

– Так и знал, что вы обидитесь. А зря. Зря. Чтобы стать незамеченным, можно утаиться, а можно и раствориться.

Раствориться в толпе, в массе... А? Подумайте, подумайте...

Он еще долго говорил о необходимости распахнуть двери Дома для пользования всеми желающими, он даже попытался польстить мне тем, что Дом мой слишком огромен и многообразен, чтобы я мог позволить себе пользоваться им в одиночку. Я, сам не знаю зачем, глупо возразил ему, что скоро в мой Дом войдет невеста.

– Вы так думаете?
– многозначительно и не без ехидцы спросил Гарсон, - а ведь двадцать восемь-то ей уже давно минуло.

– Я не ожидал от вас злобности, - сказал я, стараясь придать голосу горечи, - я надеялся, что вы, как мой Гарсон, призванный понять и поддержать меня в трудные минуты, всегда будете на моей стороне. Разве вы не понимаете, что я не могу распахнуть двери моего Дома, потому что я свободен только при закрытых его дверях.

– Это потому, что вы - узник!
– отчеканил Гарсон.
– Узник, палач и тюрьма в одном лице. Ваша личность - это лишь маленькая ваша частичка, сами вы несравненно больше вас самих. Вы остерегаетесь объективно оценить свои размеры, потому что боитесь о них узнать, вы - свой собственный раб.