Шныряли меж лотков детишки, высматривая чего-то, шустрили девки – нарядные, веселые. Парни словами кидались, приманивали красавиц, сулили угощение сладкое. Богатые бабы ходили гордо, без торопливости, будто показывали родовитость свою. Хвастались нарядами шитыми, бусами в пять рядов и золотыми тяжелыми котлами. Убрусы белые, сапожки красные, щеки румяные и пухлые. Вои суровые с тяжелыми мечами о чем-то уговаривались, стоя по трое, а то и больше, пятная яркость тёмным своим доспехом.

– Ох, ты ж… – Беляна дышать забывала. – Владушка, ты только погляди, сколь народец-то тут богатый. В золоте все с ног до головы!

– Что, рыжая, не передумала за меня идти? – Голос Чермного напугал Владу, едва не до взвизга.

Обернулась и обмерла! Глеб – высокий, крепкий – с тугой косицей на затылке и ополовиненной бородой, поблазнился Нежатой! Всё нем – и стать, и рука, лежащая поверх рукояти огромного меча, и взгляд властный – напомнило мужа. Чуть провздыхалась и разумела, что окрас иной. Нежата посветлее: и глазами, и волосом, и кожей. Слёзы навернулись, когда поняла, сколь долго не видела любого, сколь давно не смотрела в дорогие глаза. Позабыла, какой он, да так позабыла, что чужого парня приняла за него.

Тоской сердце сжало, дурное почудилось. Влада любовь свою крепко берегла, в себе носила, как великий дар, как счастье огромное. Но не ведала, кто она теперь для Нежаты – обуза докучливая или его пташка, которую сулился лелеять и голубить до конца дней своих.

Отвернулась поскорее, но поняла, что Глеб смотрит на нее, да так тревожно, что по спине едва пламя не льется.

– Теперь и не знаю… – Беляна, видно, растерялась, оглядывая Чермного. – Вечор бирюк-бирюком, а нынче молодец пригожий. К такому и подойти боязно, вдруг рубаху твою измараю или корзно53?

– Не беда, рыжуха. Запачкаешь, так я новое справлю. Да и тебе обновок перепадет, верь. Только знай, я кусаться стану, ты уж терпи. Зато в золоте ходить будешь, в бусах до пупка, да не в один ряд. Ну как, сговоримся, нет ли?

Влада знала, что Чермный потешается, обиделась за подружайку:

– Не ходи за него, Белянушка. Он всю живь тебе отравит, изгаляться станет. Никакого золота не захочется. Злобу свою нянькает, и других злыми делает, – говорила, да сама не разумела, с чего так сердилась!

В тот миг их насада ткнулась о причал, Беляну повело в сторону, и если бы не подоспевший дядька Вадим, то сверзилась бы рыжая прямо Глебу под ноги. Сама Влада покачнулась, но ухватилась за борт. Приметив, что Глеб шагнул удержать, глянула строго, мол, не тронь, а тот насупился, но отступил на шаг.

– Пёсий нос! Кто так чалится? Дурной у тебя кормщик! – Вадим принялся грозить кулаком насаднику. – Сходни клади! Сколь ждать-то? Так состаришься и отойдешь в Навь!

Глеб смолчал, одарил тяжелым взглядом и отвернулся, будто Влада и не человек вовсе, а лягушка склизкая. Да и сама ведунья подняла голову повыше: обиделась, с того и гордостью прикрывалась, как пожившая баба прикрывает платком обвисшие щеки54.

– Ну, чего стоите, красавицы? – дядька Вадим, отлаяв насадных, улыбнулся, похвастался потешной щелью меж зубами. – Поспешайте, инако затопчут.

Беляна еще крепче прижала торбу к груди и шагнула на сходни, а Владка перекинула косы за спину и пошла за подружайкой, зная как-то, что Глеб идет за ней следом. Шагу прибавила, будто испугалась, и первой оказалась в шумной новоградской толпе посреди торжища. Меж торговых рядов замешкалась, а все потому, что загляделась на белый бабий плат, вышитый золотой нитью. Разумела, что пора бы и ей голову прикрывать, как и всем мужатым.

– Не надо, – Глеб склонился к ней, опалил жарким дыханием висок. – Жаль косы такие прятать, Влада Скор. Был бы я Нежатой, запретил бы плат носить.

Владка вздрогнула, обернулась и напоролась на горячий взгляд Чермного: темные очи сверкали едва заметными огненными искрами. С того заволновалась ведунья, чуть не задохнувшись от неясной тревоги, затрепетала и прошептала еле слышно:

– Все бы тебе запрещать, Глеб Чермный. То оберег кинь, то тебя не трогай, то плат не носи. Ты лучше скажи, что с тобой дозволено? – хотела говорить обидное – сердилась на гордого парня – а получилось просительно, по-девичьи робко.

Замолчала, не могла взгляда оторвать от очей его блёстких, да и сам Глеб замер. Так и стояли средь толпы, будто никого опричь них и не было. Спустя время, Глеб ухмыльнулся глумливо, склонил голову к плечу:

– Я б сказал, что дозволено, только, чую, не по нраву тебе придется. А уж Нежате и подавно, – ухмылка его стала шире некуда.

Владка, разумев, о чем разговор ведёт с чужим парнем, зарумянилась. Да так ярко, что проходящий мимо мужик присвистнул. Правда, и сбежал скоро: Глеб глянул на шутейника, а тот и не снёс гневного взгляда Чермного.