Это был первый раз, когда папа упомянул о лесе как об обладающем сознанием, как о живом, дышащем духе, который может принимать решения, изменять судьбы и останавливать время.

— Теперь всё станет сложнее, — говорит дядя Джо.

— Они всегда так делают в это время года.

В отличие от порогов, которые стражи используют для входа в лес (пороги, привязаны к источникам энергии), пороги, через которые проходят путешественники, обычно открыты всего на несколько секунд или несколько минут за раз, поэтому не многим путешественникам хватает прозорливости прошмыгнуть через них именно в этот момент и попасть в мой лес. Но есть что-то особенное во времени между осенним равноденствием и зимним солнцестоянием. Лес становится беспокойным, поскольку всё, что его окружает, приближается к смерти.

Теория дяди Джо состоит в том, что этот переход приводит к ослаблению завесы между мирами, открывая пороги на более длительные периоды времени. Некоторые пороги даже становятся более заметными, принимая форму настоящих дверей, которые могут видеть путешественники. Одна из таких дверей привела к созданию Стоунхенджа, памятника, обозначающего портал между мирами. К счастью, порог Стоунхенджа закрылся навсегда пару сотен лет назад. Я даже думать не хочу о том, сколько путешественников оказалось бы в лесу, если бы у него всё ещё была возможность открыться.

Излишне говорить, что, если я не буду в курсе событий в это время года, поток путешественников может затопить тропинки, и одному будет легче проскользнуть мимо меня, пока я разбираюсь с другим. Кроме того, в это время года я пропускаю больше всего занятий.

Однако папа не поверил в теорию Джо об истончении завесы. Он думал, что в это время года деревья просто больше жаждут свежего мяса. Запасы на долгую, мёртвую зиму.

Дядя Джо вздыхает.

— Тебе нужно прекратить это делать.

— Делать что?

— Пытаться следовать за твоим отцом. Это очень эгоистично.

Я знаю, что это так, но я не могу перестать пытаться. Не могу, если есть шанс, что он всё ещё там. Не могу, если есть шанс, что я ему понадоблюсь. Но я нужна и маме, и в этом заключается моя дилемма. Моя расколотая преданность раскалывает моё сердце надвое. Что бы я сделала, если бы в один из этих случаев это действительно сработало? Если бы я обнаружила, что мои ноги сворачивают с тропинки? Последую ли я за папой или останусь ради мамы?

Я прочищаю горло.

— Есть что-нибудь по Брайтонширу?

Дядя Джо выдыхает.

— Ничего. Впервые совершивший преступление. Ты могла бы сообщить об этом совету, если хочешь, но им понадобятся доказательства того, что он действительно пытается перейти границу, и даже тогда они мало что смогут сделать.

— Он был не просто каким-то парнем, который зашёл не в то воздушное пространство и оказался здесь. Он хотел быть здесь. Он сказал, что вернётся.

— Да, но ты можешь это доказать?

Я фыркаю.

— Мне не нужно это доказывать, дядя Джо. Он произнёс эти слова. Прямо мне в лицо.

Он вздыхает и садится на кованую железную скамью позади себя. Рядом с ней стоит старомодный уличный фонарь с серебристой паутиной, свисающей, как крошечный гамак, под корпусом фонаря. Ничего из этого не было там несколько секунд назад.

— К сожалению, это так. Законы совета позволяют нам вмешиваться в дела путешественников в редких случаях, но только если они уверены, что путешественник представляет угрозу для леса.

— Какого рода вмешательство?

Он похлопывает по сиденью рядом с собой.

— Сядь.

Я медленно опускаюсь на скамейку и жду, когда она растворится подо мной. Что дядя Джо исчезает, а я оказываюсь одна в этом лесу, сходя с ума от постоянных поворотов и изгибов.

Но скамейка прочная. Каркас из холодного железа впивается мне в спину.

— Совет может принудительно закрыть порог, но для этого требуется сильная древняя магия. Опасная магия. Ты знаешь поговорку: всякий раз, когда закрывается дверь, Бог открывает окно? Тут примерно также, только результат может быть хуже, чем открытие окна. Это может быть Большой Каньон. Поэтому совет должен быть уверен, что закрытие Брайтонширского порога, это правильный поступок.

— У меня есть какие-нибудь другие варианты?

Дыра размером с Большой Каньон, в которую потенциально могут провалиться сотни путешественников, звучит не слишком привлекательно.

— Останови его.

— В смысле?

— Каждый раз, когда он проходит. Останови его.

Он с такой легкостью говорит об этом, как будто у меня нет жизни вне леса.

— Во-первых, — говорю я, — это звучит утомительно. Во-вторых, у меня есть одно маленькое дело, которое называется школой.

— Ты всегда можешь поступить так, как предлагает твоя мать, и записаться на программу домашнего обучения.