Но критический ум Бомарше, ирония, которая почти всегда пронизывала все его рассуждения, заставляли его сомневаться в "моральности" торговли. Тогда он самым недобросовестным образом берет свои примеры у иностранных авторов, цитируя при случае острое замечание английского философа Бойля:

"Воистину надо проповедовать Евангелие дикарям и не отступать в этом деле из-за того, что их успехи в освоении религиозных догматов столь незначительны, ибо если даже из всего христианского учения они усвоят лишь то, что нельзя ходить голыми, то уже можно будет считать, что религия сделала немало для английских мануфактур".

Что бы Бомарше ни предпринимал, он всегда находил время для отдыха, который заключался в перемене деятельности. "Его жизнь, - писал Гюден, была столь же разнообразна, как и его гений, он отдыхал от одних дел, начиная заниматься другими. Особенно характерным было для него умение решительно менять занятия и относиться к новой затее с тем же пылом, с которым до того он занимался чем-то другим. В это время он не ведал усталости, и ничто не могло отвлечь его внимания, пока очередное дело не было завершено. Это он называл "задвинуть ящик". Гюден был повседневным свидетелем его жизни, мы может ему поверить на слово. Эта практика "задвигания ящиков" в какой-то степени объясняет, как Бомарше ухитрялся доводить до конца десятки дел одновременно. Впрочем, это ведь приемы ремесленника, точность часовщика, знающего цену минуте. Но Бомарше ровно ничего не удалось бы осуществить, если б им не двигала страсть свершений, которая была истинной пружиной его личности. "Я хочу знать, почему я сержусь". Это фраза человека, который часто сердится.

В свой "американский" период Бомарше открыл два новых "ящика", которыми и занимался в редкие свободные часы. Однако хватило бы этих дел самих по себе, чтобы оставить след в Истории: он учредил общество драматургов и впервые издал полное собрание сочинений Вольтера. Но, прежде чем перейти к "литературе", нам надо хотя бы назвать другие работы Бомарше и составить некий перечень его страстных увлечений между 1776 и 1783 годами. Спешу отметить, что исчерпывающим он не будет.

Чтобы дать представление о делах, которыми Бомарше занимал-^ ся параллельно, я лишь перечислю названия нескольких документов, которые Ломени нашел вскоре после 1850 года только в одной папке: тезисы для полного курса уголовного права; соображения о способах приобретения земель по берегам реки Сайото; мемуар о солидарном владении рядом лиц земельными участками на территории Кенз-Вэн; заметки о гражданских правах протестантов во Франции (к этому мы еще вернемся); проект займа, "равно выгодного королю и населению"; проспект предполагаемого строительства мельницы в Арфлере; предложение о торговле с Индией через Суэцкий полуостров; мемуар о превращении торфа в уголь с перечислением выгод от этого открытия; мемуар о выращивании ревеня; проект займа, выпускаемого в форме государственной лотереи; предложение об учреждении бюро" по обмену денег и Дисконтной кассы; проект строительства моста в Арсенале и т. д. И это только за те годы, которыми мы сейчас занимаемся. Большинство этих замыслов не было осуществлено при жизни Бомарше. Около века прошло, прежде чем приступили к строительству Суэцкого канала. Трудно найти человека, к которому по различным делам обращались бы чаще, чем к Бомарше, не говоря уж о том, что все, кому не лень, от самых знатных персон до последних бедняков, от Шуазеля до г-жи Ривароль, даже до его вчерашних врагов, таких, как Бакюлар д'Арно, пытались, играя на его великодушии, просить у него в долг деньги. Инженеры, финансисты, архитекторы, изобретатели, мечтатели и маньяки всех мастей в конце концов всегда добивались свидания, советов и помощи. А иногда он всецело отдавался самым фантастическим затеям. Мы увидим, как он стал горячим сторонником опытов первых воздухоплавателей и таким образом - пионером авиации. Надо сказать, что между 1776 и 1780 годами наука переживала исключительный взлет. Почти каждый месяц в Европе объявляли о новом эпохальном открытии: выделение кислорода и исследование химии дыхания, сделанное Пристли, промышленное использование пара, предложенное Уаттом, постройка первых паровых судов Жофруа д'Аббаном, железные рельсы, воздушные шары, открытие Гершелем планеты Уран, анализ и синтез воды Лавуазье, изобретение ткацкого станка Картрайтом - вот далеко не все достижения этого удивительного десятилетия. Кстати, мне представляется весьма знаменательным, что все эти взлеты научной мысли как бы повисли в воздухе до второй трети XIX века. Очевидно, в тот период, от 1789 до 1830 года, человек считал главным революцию в обществе и умах и на некоторое время отвернулся от окружающего его материального мира, законы и тайны которого он вдруг обнаружил в 80-е годы XVIII века: Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что это своеобразие Истории заслуживает пристальных размышлений. Что же касается Бомарше, то его интересовало все, и он никогда не был расположен закрывать на что-то глаза или усыплять свой ум.

Как часовщик, он знал, что время имеет прямое отношение и к метафизике и к пружинкам, колесикам, анкерному спуску. Порой не чуждый философии, он всегда, днем и ночью, оставался прежде всего человеком дела.

"Почему, - говорил он, - все, что придумывается или проектируется, попадает ко мне?" Ложная скромность, кокетство. Если бы мир науки и приключений не пришел к нему, Бомарше сам побежал бы ему навстречу. Перефразируя Элюара, скажу, что он принадлежал своему времени в той мере, в какой человек бывает универсальным. Какие демоны толкали его участвовать в создании Дисконтной кассы, которая теперь, если не ошибаюсь, называется Французским банком? Или финансировать удивительный пожарный насос Шайо, изобретенный братьями Перье? Или бороться за ограничение привилегий откупщиков? Зато мы прекрасно понимаем, почему он сердится, когда защищает кальвинистов юго-запада, которые страдают от "варварского фанатизма".

"В той же мере, - писал он правительству, - как никто не интересуется тем, хорошие ли математики наши священники, не лучше ли будет не знать, правоверные ли католики наши судовладельцы, а делением людей на католиков и протестантов, которое во все вносит рознь, пусть занимаются теологи... Единственный способ объединить наконец, подданных государства вокруг какой-то доктрины заключается в том, чтобы их сближать во всех допустимых случаях, ограничив, насколько возможно, все бесполезные различия, которые делают людей такими неспокойными и несправедливыми друг к другу".

С той же страстью и с той же убежденностью Бомарше защищает от религиозной дискриминации и идиотизма предрассудков евреев, и при этом он не довольствуется, как большинство его собратьев по перу, некоей умозрительной позицией, а всякий раз отдает этому и свое время и свои силы. Чтобы спасти "израильтянина" в Байоне, он "молит на коленях" Верженна. И улаживает это дело. Прекрасные статьи и петиции интеллигенции приносят, несомненно, пользу - они обеспечивают тем, кто их подписывает, чистую совесть. А тот, кто действительно хочет помочь жертве репрессии, должен за нее сражаться. Или хитрить, или молить. Все прочее - литература. Бомарше всегда был готов защищать угнетенных, то есть тех, против кого с добродетельным ликованием ополчались большинство людей и власть. Некоторые биографы Бомарше упрекали его, да и сейчас еще упрекают за то, что он в какой-то момент собирался торговать неграми. Но я уже говорил, - он отказался от этой затеи, как только увидел первого негра. Стоило ему уразуметь, в каком положении находятся цветные люди, и он тут же сделался их защитником. Он всегда хотел не только знать, почему он сердится, но также из-за кого он сердится. Никогда страдание человека, будь он даже его злейшим врагом, не оставляло его равнодушным.

Вот каков этот обещанный краткий перечень.

В те времена среди всех угнетенных меньшинств, быть может, самыми угнетенными были драматурги. Это не просто шутка. Театральные авторы со странной покорностью терпели власть актеров, которыевсе были деспотами. А пайщики "Комеди Франсэз" и подавно - они стали настоящими тиранами и с величественным видом без всякого зазрения совести эксплуатировали авторов. Драматурги после Филиппа Кино ценой долгих стенаний добились наконец, чтобы им платили со сбора. Великодушные актеры согласились отдавать им девятую часть прибыли, если пьеса была в пяти актах, и двенадцатую, если она была в трех актах. Теоретически это выглядело роскошным подарком, а на деле оказалось нищенской подачкой. Хитрые артисты придумывали такое понятие, как "чистый" доход. "Чистый" - это только так говорится. В "Ночи в опере" импресарио Грушо Маркс предлагает певцу подписать необычайно выгодный контракт, но, как только документ подписан, импресарио перечисляет все параграфы, уточняющие условия, всякий раз отрывая при этом кусочек контракта. В конце концов у Грушо в руке вместо роскошного документа оказывается крошечный клочок бумаги, который он и сует себе в карман. Пайщики "Комеди Франсэз" действовали точно таким же образом. С полученного сбора они прежде всего вычитали обычные постановочные расходы, огульно оцениваемые в 1200 ливров. Потом - дополнительные расходы на данную постановку, и еще стоимость годичных и пожизненных абонементов; из оставшейся же суммы вычитали стоимость билетов на кресла, которые продавались со скидкой, а кресла эти составляли целые ряды, а также принятые отчисления в пользу бедняков и, наконец, последние вычеты - то, что называлось личными расходами автора, например стакан воды, выпитый им во время репетиции, или свечи, которыми тот пользовался, исправляя свой текст, и т. д. Вот до каких мелочей доходило дело. Но и это еще не все. Кроме того, актеры решили, что, если чистый сбор случайно оказывался ниже суммы, отведенной на обычные постановочные расходы, то есть менее 1200 ливров, пьеса попадает под "особые условия" и становится собственностью труппы. Надо ли уточнять, что благодаря "случаю", который всегда улаживает подобные дела, чистый сбор весьма редко достигал суммы обычных постановочных расходов. Так как пример всегда более убедителен, чем длинное разъяснение, я расскажу, что произошло с одним модным во времена Людовика XVI автором типа Ануя или Руссена той эпохи. Звали его Луве де ла Соссей. Его комедию "День в Спарте" три дня играли с аншлагами, и Луве, который в мечтах уже видел себя богачом, попросил, чтобы с ним расплатились. Театральный кассир с обратной почтой ответил ему, что, поскольку "его Пьеса собрала за пять спектаклей 12 000 ливров, автор, исходя из условий договора о чистом сборе, должен вернуть театру 101 ливр, 8 су и 8 денье". У обреченных на нищенское существование драматургов, да и вообще всех писателей, находившихся в полной зависимости от книгоиздателей, не было другого выхода, как искать защиты и вспомоществования у каких-то влиятельных особ. Чтобы сохранить в этих условиях свободу мысли, литератор должен был обладать весьма большой смелостью. На вершине своей славы Бомарше решил, что он в силах покончить с этим печальным положением. После того как он написал власть предержащим, что, по его мнению, "лучше, чтобы писатель жил честно плодами своих признанных трудов, чем искал бы места и стипендии", он решил сражаться во имя защиты интересов драматургов и для начала обратился к герцогу де Ришелье, который как камердинер короля ведал и делами актеров. Ришелье, чтобы доставить Бомарше удовольствие, предложил ему изучить этот вопрос, начать переговоры с актерами и доложить о результатах. Мы не будем останавливаться на всех подробностях переговоров и споров автора "Севильского цирюльника" со своими исполнителями. Это подчас смахивало на трагедию, подчас на фарс. После объяснений с пайщиками, в числе которых были и его друзья, Бомарше сделал вывод, что только объединение драматургов сможет противостоять объединенным артистам. Поначалу все это казалось бесплодными мечтаниями. На первом же заседании собратья по перу переругались друг с другом и дело дошло чуть ли не до драки. Не буду вас утомлять изложением существа этих ссор. Сегодня мы сталкиваемся с тем же в наших академиях, в наших жюри и литературных салонах. Вечно обиженный, завистливый и ревнивый, писатель всегда начинает с альтернативы: "Если такой-то будет присутствовать на собрании, я не приду... Я поставлю свою подпись только при условии, что этот негодяй, X не будет подписывать". Из-за одного случайно сказанного слова он хлопает дверью. А потом пишет в газету тысячу строк, чтобы объяснить, почему он хлопнул дверью. А затем пускается во все тяжкие, чтобы эту дверь вновь перед ним открыли. Короче, полное безумие. И самое удивительное в том, что. такими пороками страдает и поведение крупных писателей. Так, например, Лагарп, приглашенный Бомарше на обед авторов, устроить который он сам же и предложил, послал за два часа до назначенного часа следующую записку: