«Разве в храме ты не должен поклоняться лишь своему богу?» — риторически вздохнула про себя Гидра и поморщилась: сандалии натёрли ей среднюю часть стопы поверх вчерашней мозоли.

— Великое дело рук диатрина — возродить Малха-Мар! — благодушно продолжал старый Иерофант — звали его Рхаат. Его серая кожа была натянута на лицо, как пергамент. — Все божества явились засвидетельствовать брак благочестивого принца, и к нему с одобрением обратился материнский взгляд Мар-Мар.

Наполнившие триконх люди неожиданно заголосили, восторженно скандируя имя диатрина Энгеля, и захлопали, будто встречали его с победой на турнире. Жрец из последних сил улыбался в бороду, позволяя им выразить свою любовь.

«Культ личности Энгеля начинает меня пугать», — призналась себе Гидра.

Жрец же, выдержав паузу, приступил к церемонии.

— Брачующиеся предстали пред тремя Богами и взором Великой Мар-Мар. Марлорд Тавр Гидриар, ручаетесь ли вы, что сие есть ваша дочь, леди Ландрагора Гидриар, от вашей крови, вашего рода, невинная и вступившая в брачный возраст?

— Ручаюсь и клянусь честью своего рода, Ваше Высокопреосвященство.

— Вверяете ли вы её в руки диатрина Энгеля Астрагала, передавая её в его семью, отрывая её от сердца, но полагаясь на милость Богов наших?

— Вверяю, передаю, отрываю; но полагаюсь на милость Богов наших, — голос отца вдруг прозвучал с таким чувством, будто он благодарил божеств за представленную возможность «оторвать» Гидру хоть как-нибудь.

Он мог бы сделать это раньше и проще, отправив её, к примеру, в монастырь; но врождённая прагматичность не позволила ему раньше времени вырвать сорняк из своего сада. Теперь цветок расцвёл, и его можно было выдать за культуру, наслаждаясь собственной злокозненностью.

— Боги услышали вас. Ваше слово, Ваше Диатринство; берёте ли вы в жёны леди Ландрагору Гидриар, принимаете ли её в семью и под свою защиту, и клянётесь перед Богами чтить святость брака, заключённого с нею?

А голос жениха был напряжённым, будто натянутая тетива. Звучный, но хрипловатый, словно тот с самого утра ни с кем не обменялся ни словом:

— Беру. Принимаю. И клянусь.

«Забавно, что в этой церемонии мне даже говорить ничего не надо», — подумала Гидра. — «Меня отдают, и меня забирают. Какой бог придумал бы такое, если б не жестокий бог, да ещё и мужчина? Церемониям, что меняют социальный статус, покровительствует именно Ирпал».

Руки жреца возделись в благословляющем жесте.

— Ваша Диатрость, марлорды и марледи, милорды и миледи; и все гости этого праздника! — надломленным от старости голосом возгласил священник. — Клятвы даны. Клятвы услышаны. Клятвы приняты! Милостью своей Богов Троица с одобрения Великой Матери закрепляют брак диатрина Энгеля Астрагала и леди Ландрагоры Гидриар, дочери марлорда Тавра Гидриара! Отныне и вовек они одна кровь, одна плоть, одно счастье и одно несчастье. Солнце и луна. Ваше Диатринство, она ваша!

«Там правда так написано? Может, “поднимите фату”?» — иронично подумала Гидра. Но не успела развить мысль. Она моргнула от неожиданности, ибо рука диатрина без промедлений откинула штору, что доселе как-то отгораживала её от ненавистного мира.

Они наконец увидели друг друга.

Его венчала пышная грива белых, как снег, волос, что ложились на плечи и парой прядей ниспадали на лицо. Вдетый в них венец был тяжелее принцессиного, но тоже сиял белым золотом. Даже глаза его казались белыми. Солнце так нестерпимо ярко отражалось от его светлых черт, что на первый взгляд Гидре почудилось, что это сам Ирпал — с сиянием вместо лица, как его изображали.

«Принц — альбинос!» — ахнула про себя Гидра, не скрывая своего удивления. — «И, несмотря на это, красавец, как с картин! Мне доводилось видеть изображения королевской семьи… но я думала, эта белизна преувеличена».

У него было немного вытянутое, но очень гармоничное лицо с раскосыми глазами. Даже ресницы его были белые, как у лошади. Внимательный взгляд сразу же вцепился в лицо новоявленной супруги, изучая его с такой же оторопью, как и она изучала его.

«Моя луна — больная, серая и надломленная», — читалось в его взоре.

«Моё солнце — палящее, белое и жестокое», — поняла Гидра.

Но мгновение солидарного удивления резко оборвалось. Лицо жениха помрачнело, подчеркнулось выраженным диатрийским высокомерием и отрешённостью. И Гидра тоже опустила взгляд куда-то ему на грудь — на уровень своих глаз — и через силу подала руку, чтобы он надел ей на палец кольцо.

«Громадный рыцарь, без сомнения, уверенный в своей красоте и величии», — подумала она с нарастающим отторжением. — «По его удивлению понятно, что он ожидал супругу, куда больше похожую на музу для рыцаря — с румяными щеками, пышной грудью и преданными глазами. Судя по моим сёстрам, он представлял меня иначе. Что ж, не одна я буду несчастлива».

Холодное кольцо обхватило палец. По обычаю носить его должна была она одна — мужчине подобные оковы были не к лицу. Гидра вздохнула, собираясь с силами вновь, и, переборов свою ненависть к прикосновениям, вложила свою кисть в его большую шершавую ладонь. Они вместе обернулись к гостям церемонии. И те ответили им шумными восторгами.