Но шум стихает. Внутри все вибрирует. Он двигается медленно, но входит максимально глубоко, и я чувствую под своими руками крупную дрожь мужского тела. Как спусковой крючок. И тонкая грань, на которой мы балансировали, преодолена быстрым рывком, не сговариваясь, мы начинаем одновременно кончать, ощущая взаимную пульсацию, глотая стоны друг друга. Сладко и остро в то же время. Будто в тягучую карамель кинули щепотку жгучего перца. Ощущения космические. Эмоции непередаваемые. Как и благодарные глаза напротив.

— Сумасшедшая, — посмеивается, уткнувшись мне в шею, пытается отдышаться. — Но моя, — на полтона тише. — И я все-таки доберусь до чертова пластыря на твоем животе. Ой, доберусь.

Закатываю глаза, но улыбку скрыть не удается. Пластырь у меня, эм-м, противозачаточный. Удобная штука — наклеил раз в неделю и можешь не переживать о незапланированной беременности. А Лешеньку он беси-и-ит. Мягко говоря.

— Не начинай эту тему заново. — Поправляю белье и платье. Ощущая, как между ног намокает от его спермы. Господи, ну вот и как остаток вечера просидеть с этим знанием и ощущением? Я же изнасилую его еще раз. Ибо не выдержу, правда, не выдержу. Потому что кремовая шелковая рубашка идеально оттеняет глубокого шоколадного цвета брюки. Как и смуглость кожи. И темные волосы с сексуальной щетиной… И… Блять. Я как перевозбужденная девчонка, словно и не кончала пару минут назад.

— Я хочу от тебя дочь или сына. Или и сына, и дочь. Чем больше, тем лучше. — Где-то я это уже слышала.

— Маньяк, — фыркаю беззлобно и возвращаюсь в зал, спиной чувствуя его взгляд.

С одной стороны, мне приятно, что Алексеев упорствует и хочет еще детей. С другой… прошла всего пара месяцев. И пусть в его паспорте теперь шесть штампов, и он свободен, а точнее не свободен, потому что мой. Я все еще не готова к такому шагу. Хочу увериться в стабильности, отлаженности и постоянстве, а потом будет видно. Я ведь не отказываю категорически, просто прошу времени. Многого прошу, что ли?

***

— Ну, ты чего не собрался еще? Кто уверял, что в пятницу вечером, которая, к слову, сегодня, пойдет с нами на каток, а-а? — Руки в боки, брови сведены к переносице, и, всем своим видом выражая возмущение, стою и смотрю на наглую Алексеевскую морду, развалившуюся на диване и смотрящую какой-то фильм.

— Зай, давай в следующую, м-м?

— Нет.

— Я устал, у меня нога ноет, и уже стемнело. — Отмазы такие отмазы. Пытаюсь стянуть его с дивана, но оказываюсь в капкане его рук.

— Сейчас подключу Илью к уговорам, и мало тебе не покажется, — ворчу и ерзаю. — Сложно, что ли, полчаса в сугробе поваляться? И тебе не повредит, и ребенку радость, давай, поднимай свою аппетитную задницу и шевелись. Я потом вознагражу. Обещаю. — Игриво улыбаюсь, заканчивая.

— Вот с ЭТОГО и надо было начинать, — коварно в ответ, и уже спустя пятнадцать минут мы втроем вываливаемся из подъезда. Чтобы меня сразу же сгрузили в четыре руки в сугроб. Ну, вот что за несправедливость? А? Начинаем беситься. Облепленные по самую макушку снегом, с вырывающимися облачками пара из рта и красными носами. Счастливые, слегка уставшие, но чертовски довольные. И я вижу, как лучатся светом карие глаза, знаю, что сама такая же. Только задирать голову к небу и благодарить не стану. Не хочу напоминать о нашем существовании. Быть может, забыли, а это значит, что остаток дней мы проживем спокойно. Разве это не лучший исход?

***

— Куда бы ты хотела поехать? — Лежим, жуем крекеры и смотрим какое-то мыло по телевизору.

— Не знаю, ты что-то уже присмотрел? Я думала, мы в этом году никуда не поедем. Тем более летом. — Зеваю, не закрывая рот, и обрушиваю зубы на его плечо. Толком и не укусив, скорее слегка царапнув.

— Одно я знаю точно — не в Таиланд. — Щипает за бедро мстительно. Не больно. Игриво скорее.

— О, какая радикальность. Могу узнать, почему? — Догадываюсь и даже уверена, в чем причина. Просто интересно, сколько он еще будет припоминать Микеля. Велосипед детский, когда-то подаренный португальцем, — сплавил, ибо транспорт сыну он, видите ли, будет выбирать у нас сам. Что вы, что вы. Притащил потом аж три сразу: один поменьше и два взрослых, только вот вытащить его покататься нереально практически.

— По кочану.

— Отелло, — глупо хихикаю, уткнувшись лицом в его живот, продолжаю смотреть разворачивающуюся драму на экране. — Мы можем поехать зимой, и мне плевать куда, если честно. А летом скатаемся к моим родителям или к Лизке на Украину, м-м?

— Если мне согласятся разбить отпуск на две части, то ради бога. А если нет, тогда выбери: зима или лето.

— Зима, и мы поедем в Таиланд. — Пытаюсь не заржать, но сдержаться не получается, и вибрация проходит по нашим телам от моего смеха в его кожу.

— Заноза.

— Упрямец.

— Если мы поедем в Таиланд, то ты снимешь пластырь, скажем… осенью. — Опять двадцать пять. Вздыхаю. Но, как говорится, надо искать компромиссы. Что уж поделать. Тяну паузу в несколько минут. Стреляю псевдо-яростными взглядами.

— Хорошо, я сниму ненавистный тобой пластырь.

— Скажи честно: ты не хочешь просто рожать или именно от меня? — Неприятно режут вопросы, в которых проскальзывает крупица отчаяния и тоски. Делаю ему больно. Дура. Но нельзя ведь слепо идти на поводу? Плавали — знаем.