Не зря ведь?

Только моя уверенность начинает покрываться мелкими трещинами, когда спустя ровнешенько две недели после нашего последнего разговора я вижу Лешу на пороге своей квартиры. И сердце подскакивает к горлу, комом застревая. Во рту пересыхает и грудину почти рвет от напряжения. Не понимаю причину его появления. Не знаю, чего ожидать. Осознаю лишь то, что я все еще не излечилась до конца, хоть и притупилось все знатно. И равнодушие на лице — не маска.

— Впустишь?

— Твоя ведь квартира, — пожимаю плечами и направляюсь на кухню. Я девочка вежливая, да и кофе мне не жалко. Ставлю турку на плиту, мерно помешиваю. Молчу. Он пришел. Значит, ему есть что сказать.

— Как Илья? — Нейтральная тема. Только я слышу каждую гнусную вибрацию в его голосе. И если внешне он само спокойствие, предшествующие бедствию симптомы налицо. Интонация, побелевшие в напряжении пальцы и темнеющие глаза. Причем явно не от страсти.

— Думаю, хорошо, но ты мог позвонить и спросить у него сам. Верно? — Наливаю в белоснежную чашку горячий напиток. Ставлю перед ним и запрыгиваю жопой на подоконник, распахиваю окошко, подставляя лицо яркому солнцу. Закуриваю. Ребенок еще в саду, квартира успеет проветриться. Так что… А мнение Леши уже не волнует. Совсем.

Задумчиво пьет. Не знает с чего начать? Или пришел импульсивно, не успев набросать по-быстрому план действий?

— Мы с Кириллом разговаривали по душам, если это можно так назвать. И я вот спросить хотел, ты правда думала, что мой родной брат скроет подобное от меня? — Риторический вопрос вроде как. Молчу. — Мы можем с ним ссориться, подолгу игнорировать друг друга, что-то скрывать, но, несмотря ни на что и ни на кого, наша связь никогда не оборвется. Он мой брат. Младший. Я растил его. Помогал ему. Вытаскивал из заварушек и прочего дерьма. Неужели ты думала, что я ничего не узнаю? — Децибелы растут. Глаза шальные, даже бешеные. Лицо становится острее, губы сжимаются плотнее. Выдержка на исходе. Прекрасно. Неравнодушие во всей красе. И что теперь?

— И что? — Расплываюсь в противной ухмылке, под стать тому тошнотворному дерьму, что внутри сейчас. Вот они, плоды, самое время пожинать. Долго же они росли, целых две недели семена думали: подняться над хорошо удобренной землей или нет? Поднялись-таки. Что же…

— Ты и он. Вы… какого хера, Лина? — Вскакивает. Опять садится. Упирает локти в колени и запускает пальцы в волосы. Больно? Что же. Соболезную.

— Двадцатисантиметрового, если не подводит память. — Терять в любом случае некого и нечего. Унижаться и затапливать себя виной или сожалением не собираюсь. На боль я отныне отвечаю болью. Жестко. Но жизненно. Меня уже успели поиметь и не единожды. Моя как бы очередь.

— Это мерзко. — Кривится, мог бы сплюнуть — сплюнул бы. — Не успел я уйти из квартиры, как ты оказалась на его члене. Вообще ничего святого в тебе нет? Неужели спустя годы ты превратилась в бессовестную и беспринципную шлюху? Ему позволительно. Его соблазнили. Да и хотел он слишком давно оказаться в твоем блядском теле. Но ты? Шептать мне, как сильно любишь, чтобы на следующий день уже раздвинуть ноги и не перед кем-то, а перед моим братом, мать твою!

Закипаю. На медленном огне, но закипаю. Да какое он имеет право приходить и отчитывать меня, будто ему это позволено?! Кто он такой, чтобы врываться и оскорблять, унижать и травмировать меня?!

— Чего? — Сдерживаться нет сил. Никаких. Все давно морально внутри надорвано. Им же, сука. — И это говоришь мне ты? Совести хватило? Ты сволочь, блять, Алексеев. Жил со мной несколько недель, чтобы потом прийти и разрушить ВСЕ, окончательно и бесповоротно. САМ!!! Ты ложился со своей женой. Ты не думал в эти моменты о том, что могут быть последствия, равно как и кончал в меня. Бездумно! Да ты своими же руками мог разрушить столько жизней. — Голосовые связки надрываются. Хочется просто выплюнуть все изнутри. Чтобы не жгло. И не отравляло. — Тебе просто повезло, что я не беременна. Просто пронесло, понимаешь? Иначе что бы ты, сука эгоистичная, сделал тогда, а? Если бы мы обе одновременно оказались в положении? Что?! Запихнул бы на одну жилплощадь или составил бы расписание? А может, с помощью детской считалочки решил бы, кто идет с тобой под венец, а кто делает аборт? Ты вообще своей долбаной тридцативосьмилетней башкой думаешь? Или разучился? Маразм? Склероз? Или ты всегда был таким печальным долбоебом? — Отворачиваюсь. Закуриваю. Выдыхаю в окно едкий дым. Снова затягиваюсь. Не успокаивает. И вроде должно легчать, все же с нарыва содрала кожицу и пустила гной, скопившийся. Но отчего-то больно. Мерзко. Противно и гадко. Так гадко, что описать словами не могу.

Я не молодец. Вообще не новость. И месть моя была плохо продуманной и кривой. Себе же навредила отчасти. Но я не понимаю, откуда в нем столько непосредственности и простоты. Сам все усложнил и не единожды. А вину на мои плечи сбрасывает. По-мужски?

— Ты могла подождать хотя бы неделю и не прыгать в чужую постель? Хотя кому я это говорю. Ты и не могла не сесть на другой член — что-то из области фантастики. Откуда в тебе эта привычка трахаться направо и налево, как только прижимает? И знаешь, что самое обидное? Ты зря это все сделала. Да, мне больно. Да, мне противно, и Кирилл получил по лицу. Да, ты надолго подпортила наши отношения. И да, я смотреть на тебя не могу, хоть и люблю до сих пор чертову шлюху. Знаешь, ЧТО самое обидное? Твоя месть ушла впросак. В молоко. В ПУСТУЮ! В пустую, блять!!!

— Да свали ты с глаз моих долой, живи как хочешь и с кем хочешь, но просто исчезни. У тебя вон жена беременна, чего приперся права качать?

— Не беременна. Сбой был в организме, гормоны в разлад пошли. Я собирался прийти еще неделю назад, когда узнал, но в гости наведался брат. Я выбрал тебя. Когда-то давно и ничего не изменилось. Но черт. Ты поступила так мерзко, что я не могу на тебя даже просто смотреть. Не в ближайшее время. — Встает, поправляет брючины. И уходит… А у меня холодный пот стекает вдоль позвоночника. Каждое его слово полосует изнутри. И мне так хуево. Вот просто хуево, что не описать словами. Понимание, что обрушенный мост, какая-то раздутая месть и собственные косяки… все прошло мимо. Точнее, до адресата дошло. И как бы сработало. Только итог иной. Только я, очнувшись, оказываюсь посреди сотворенного собой же кошмара. И понимания, что вот теперь-то шаг от любви до ненависти Леша сделал. И сделал первее меня. Я топтала это чувство две чертовы недели. Я измывалась над ним, поносила и душила внутри. Преуспела, хоть и относительно. Но возненавидеть, несмотря ни на что, не смогла. Зато дала отличную причину это сделать Алексееву. Похоже, даже обоим сразу.