— Это я. — человек в пурпурном балахоне поднялся с колен и резким движением откинул капюшон. В свете костра его лицо казалось посмертной маской из бледной плоти и тёмных провалов на месте глаз.

— Тогда мой господин спрашивает тебя: кто ты?

Когда человек в пурпуре ответил, в его голосе на миг — всего на миг — прозвучала нотка неуверенности, за которой скрывался страх.

— Я… Я — Тот, Кому Даётся Слово. Я Тот, Который Знает Истину.

— Кто из Скованных должен явиться?

— Третий Пленённый, Кузнец Погибели.

Сердце Сатин пропустило удар, а затем забилось ещё быстрее. Кузнец Погибели… Непрощённый… Что здесь происходит? Что это за место?

— Знаешь ли ты о том, что делаешь здесь? Понимаешь ты, какие силы вовлечены в это?

— Знаю и понимаю — во благо наших повелителей.

— Готов ты отдать жизни своих соратников в обмен на силу, которой нет равных? Готов утолить голод Жаждущего?

Повисло страшное молчание.

— Готов.

Бессмертный выхватил нож и протянул его рукоятью вперёд человеку в пурпурном плаще. Тот принял оружие, с осторожностью хватаясь за покрытую письменами рукоять. В зале стало темнее — как будто клинок впитал в себя свет и сам стал алым, словно капля крови. Человек встал позади своих безмолвных товарищей, воздел руки вверх и запел. В его голосе звучала такая сила и власть, что сам воздух уплотнился и зазвенел, как натянутая тетива тугого лука. Песня была на незнакомом языке, но Сатин понимала каждое слово.

Я кланяюсь тёмному господину

Третьему из Семи, Ужасу Запада

Посланнику Ночи, Королю Ветра

Эйсиги, эйсиги, майдин кимреаг!

Побеждённому, но живому

Скованному, но свободному

Слепому, но зрячему

Эйсиги, эйсиги, теар ниблетах!

Фигуры в жёлтом стояли на коленях и раскачивались в такт словам этого дикого, бесконечно древнего напева. Их глаза остекленели, головы запрокинулись назад, а руки безвольно свисали вдоль тела. Это ведь не по-настоящему… это кошмар… дурной сон, только и всего…

Я кланяюсь тому, кто рождён в глубине

Кто правит ночью, а днём исчезает

Сын темноты, слуга бесконечного

Погибель людей, убийца воинов

Один из Семи, прими мою жертву!

Эйсиги, эйсиги, ллеар даналлин!

Не прекращая своего пения, человек подошел к одному из людей в жёлтом, оттянул его голову вверх и полоснул ножом по горлу. Фонтаном забила алая кровь. Фигура в жёлтом обмякла, но не упала, а осталась стоять на коленях словно марионетка, поддерживаемая сверху невидимыми нитями.

Я — кукла в руках твоих

Тень твоей тени, раб воли твоей

Ты — холод, ты — тьма, ты — пустота

Господин Ядовитого Копья

Тёмный как ночь, холодный как лёд

Эйсиги, эйсиги, ниам кадваллар!

Следующая жертва даже не дёрнулась, когда красный клинок лишал её жизни. Человек в пурпурном убивал умело и не торопился, как если бы перед ним были не люди, а скот для убоя. Красная кровь ручьями стекала на пол. Сатин, которую ужас приковал к её укрытию за колонной, могла только стоять и безучастно смотреть на это не похожее ни на что действо, что разворачивалось прямо у неё на глазах.

Прими тело моё, король королей

Кузнец Погибели, один из Семи

Я припадаю к ногам твоим

Покажи свою ярость, верни свою мощь

Эйсиги, эйсиги, нхадай киндруин!

Эйсиги, эйсиги, кинбальт ллаухир!

Несколько раз поднялся и опустился нож. Пламя взметнулось к потолку, как бушующее море. Фигуры в жёлтых плащах всё ещё стояли на коленях, хотя жизнь давно покинула их тела. Горла были перерезаны, из них толчками вытекала густая кровь.

Ритмичное биение вокруг стало громче и молотом било по разуму Сатин. Красная темнота торжествовала. Тук-тук. Ту-ту-тук. Тук-тук. Ту-ту-тук.

Волна ощущений накатила на девушку. Она понимала чувства человека в пурпурном плаще, ощущала его спрятанный в глубине души страх, его дикое, пьянящее ликование. Я справился. У меня получилось, получилось, получилось…

Жёлтая завеса паланкина еле заметно шелохнулась. От неё повеяло холодом, как от могилы, и сквозь эту чуждую, запредельную стужу в разум девушки ворвался тихий, почти не различимый голос.

Свободен… Ядовитое Копье будет в моих руках…

В один миг пламя костра погасло, зала оказалась погружена в вишнёвую ночь. Бессмертные пали ниц, склонившись к завесе, и их глаза казались белыми мотыльками, застывшими в кровавом мареве этого нереального места. Дыхание человека в плаще сбилось и стало хриплым, прерывистым. К радостному предвкушению теперь примешивался чистый, животный ужас. Оцепенение прошло, и Сатин повалилась на пол, не в силах даже подняться на ноги. В ушах вновь зазвучал неразборчивый шум, похожий на чей-то шёпот, который с каждым мгновением становился всё сильней.