Она поджимает губы в тонкую линию, когда поворачивается к двери.

— Мне ничего не нужно. Долго я здесь не пробуду. Закрой за собой дверь, por favor, — отдаёт приказ Антонио, процеживая слова «por favor», чтобы поиздеваться надо мной. Меня не удивит, если узнаю, что он никогда не говорит «пожалуйста».

Поведение Антонио Хантсмэна меркам Порту является ужасающим, даже для высокомерного ублюдка.

Принимать еду и напитки в гостях — не просто традиция, если ты отвергаешь закуски, то наносишь оскорбление хозяину. И ни один человек с хорошими намерениями никогда не попросит остаться наедине с женщиной, с которой не связан родственными узами. Эти традиции могут казаться устаревшими, но в Порту многое существует по порядкам прошлого века. Никто не знает этого лучше, чем Антонио Хантсмэн, использовавший старые способы достижения власти.

Изабель кипит от злости, на её лбу оставили неизгладимый след морщины, которые стали неотъемлемой чертой с тех пор, как нам стало известно о неизлечимой болезни отца. Она выглядит намного старше сорока восьми лет из-за морщин и седеющих волос.

— Всё хорошо, — уверяю я её. — Я сама закрою дверь.

Она задерживается, бросая выразительный взгляд на Антонио, а затем на меня.

Я киваю и ободряюще улыбаюсь. Изабель может быть нервной, но она будет защищать меня до последнего вздоха.

Когда её шаги исчезают в глубине коридора, я оцениваю его. Сын o diabo. Он выглядит соответствующе.

«Ни за что в жизни я не закрою эту дверь».

Вопреки мнению отца, я считаю Антонио Хантсмэна пугающим, особенно сейчас, когда остались одни. Его пошитый на заказ костюм, скроенный с точностью до полусантиметра, может навести на мысль об определённой изысканности, но тёмные, бездушные глаза говорят совсем иное.

— Приятно вновь встретиться.

Не могу даже выдавить улыбку.

Его рот дёргается в уголках.

— Правда?

Не дожидаясь ответа, Антонио проходит к южному окну и изучает поместье, словно оно принадлежит ему.

— Никогда не стоял у этого окна, — бормочет он. — Отсюда открывается потрясающий вид.

«Наслаждайся, потому что больше ты его из этой комнаты не увидишь».

— Тот вздорный жеребец всё ещё у тебя? — спрашивает Антонио, вглядываясь вдаль.

Вопрос застаёт меня врасплох. Странно, что он помнит мою лошадь.

— Зевс. Да, но с возрастом он стал покорнее. Он больше не такой вздорный.

Антонио оглядывается на меня через плечо.

— Когда я впервые увидел тебя на нём, я подумал, что мне придётся запрыгнуть на ограду и спасать тебя. Но эта лошадь была у тебя на крючке. Либо ты была бесстрашной, либо ты хорошо скрывала страх.

— Мне не было страшно.
– Тогда я не знала страха. Меня всячески опекали и защищали. Не было причин бояться. — Большинство людей думают, что залог успеха в умении обращаться с животным такого размера состоит в том, чтобы скрыть страх. Но его не скрыть. Животные чуют его. Чтобы управлять такой пылкой лошадью, как Зевс, нужно не бояться.

Антонио поворачивается ко мне лицом, на котором читается нервирующее напряжение.

— Так управляют и людьми. Не могу вспомнить, когда в последний раз испытывал его, но я могу учуять страх за милю.

Тон Антонио столь будничный, но его слова таят в себе опасность, это вызывает у меня дрожь по позвоночнику.

В этот момент Антнонио напоминает мне самых свирепых охранников отца. Тех, кто беспрекословно окутывал жизни жестокостью работы. Тех, кто пустил бы пулю тебе в голову, пока расспрашивал о семье.

Я вытираю вспотевшие ладони о бриджи так незаметно, насколько это вообще возможно. Надеюсь, он в действительности не может чуять страх.

— Чем я могу вам помочь, senhor?

За несколько длинных шагов Антонио оказывается почти на мне. Мы стоим так близко, что я могу коснуться щетины на челюсти, не вытягивая руку. Его близость выбивает из колеи, но не настолько, чтобы удержать меня от восхищения его длинными, чёрными как смоль ресницами и сильными сухожилиями на шее.

— Ты звала меня Антонио, когда была ребенком. Глупо сейчас начинать звать меня senhor, Даниэла.

Он выделяет каждый слог имени, отчего волосы на затылке встают дыбом.

— Чем могу тебе помочь, Антонио?

Я жестом приглашаю его присесть, а сама подхожу к креслу за столом.

— Это дружеский визит, а не бизнес-встреча. Почему бы нам не присесть у камина?

Всю неделю я принимала мужчин, которые хотели принести соболезнования, но на деле лишь интересовались виноградниками. В кресле отца мне хватало смелости говорить им нет, даже когда они начинали настаивать. Мне сейчас нужна эта смелость.