– Значит, шарлотка, – говорит он расслабленно и тихонько хмыкает.

– Шарлотка, – киваю и складываю руки на груди, закрываюсь. – В конце концов, ты мне яблоки подарил, тебе и помогать с ними справиться.

Мирослав смеется, и огонек опускается ниже, пока не исчезает полностью – Мир затушил сигарету, только аромат остался витать в воздухе, да и тот легко рассеивается в свежести вечера. Да какого вечера. Ночь почти!

– Пойдем тогда? – он протягивает руку, и про его намерение коснуться меня узнаю только, когда пальцы находят мои.

– Куда?

– Так шарлотку печь, – удивляется. – У меня в квартире отличная духовка.

– Совсем сдурел? Я не поеду к тебе домой, даже можешь не стараться. Это не про меня песня.

Мир смеется, запрокинув голову. Обхватывает мой затылок рукой, притягивает к своей груди и ерошит волосы. Целует в макушку, вдыхает аромат волос. С ума сводит, подлец.

– Трусиха, – почти ласково, – но мы же не здесь будем печь. Или здесь?

– Если ты за время работы не понял, что в баре отличная кухня, то вот есть повод сообщить об этом, – мой голос звучит глухо. – Там и испечем.

Мирослав отстраняется, улыбается широко, сверкая зубами, мое лицо обхватывает ладонями и целует мой искалеченный рот. Точно, извращенец. На моем лице остались неизувеченные участки, но Мирослав раз за разом касается или целует именно те, где места живого нет.

– Сладкая…

– Пойдем, – переплетаю наши пальцы, тяну Мирослава в сторону бара, втягиваю в коридор.

– И что, совсем не боишься, что твоя сестра узнает, чем ты ночами с парнями занимаешься?

– А чем я ночами с парнями занимаюсь?

– Печешь яблочные пироги.

Останавливаюсь в коридоре. Смотрю на Мирослава, у него глаза лукавые-лукавые, и на радужке растекается серебристая голубизна, вытесняя зелень.

– У тебя глаза цвет меняют.

– Ага, хамелеоны. Нравится?

– Необычно.

– Да нравится, я же вижу, – усмехается и щекочет меня под подбородком, от чего я вся скручиваюсь от смеха.

– Вот, когда ты улыбаешься, ты еще красивее. Глаза сияют.

Смущаюсь, потому что комплименты Мирослава – всегда неожиданные. А еще он с такой уверенностью их говорит, что они очень искренними кажутся. И я верю им.

В кухне горит яркий свет и почему-то пахнет солью. На стойке высится корзина, порядком опустевшая, а печка после рабочей смены еще не успела остыть.

– Присядь, пока, – прошу, но Мирослав не желает слушаться, снова нарушает правила.

Я открываю кран, протягиваю руки под струи теплой воды, а Мирослав вырастает за спиной. Жар его тела обжигает, спина широкая настолько, что, если сейчас кто-то войдет, он не увидит меня за ней. Никогда не чувствовала себя до такой степени хрупкой. Мир подставляет ладони, смачивает водой и выдавливает внушительную порцию мыла. Как завороженная смотрю на появление пышной шапки пены, частично скрывающей татуировки, и руки Мирослава накрывают мои. Намыливает старательно, уютно устроив подбородок на моем плече. Наши пальцы соприкасаются, сплетаются, трутся друг о друга. Это действие, наверное, самое волнительное, что удавалось переживать.

– Что мы делаем, Мир?

– Руки моем.

– Просто моем?

– А тебе как кажется?

– Мне кажется, что у меня вместо коленей – кисель.

– Так и было задумано, – хмыкает Мирослав, и этот звук мне кажется слишком эротичным.

Яблоки мы режем тоже вместе. Мир орудует ножом явно лучше моего, и вскоре его яблочная горка в разы выше. Все время он касается меня то плечом, то бедром, то вовсе… ай, стыдно о таком говорить вслух. Замешиваю венчиком тесто, и Мир окунает в него палец, не мешает мне, но волнует каждым своим действием.

– Боже, восхитительно, – Мирослав облизывает палец медленно и порочно, прожигает меня взглядом, в котором слишком много тайного и темного.

На его нижней губе остается тесто, и я не сдерживаюсь: тянуть к светлой капельке, языком касаюсь, слизываю, ощущая вязкую сладость. Мирослав стонет, закатывает глаза и снова тяжело дышит. Неужели я так на него действую. Действительно? Именно я?

– Если ты не прекратишь, я за себя не ручаюсь, – заявляет хриплым шепотом, отзывающимся вибрацией внутри меня.

– Что именно прекратить?

– Быть такой невинной и соблазнительной одновременно, – объясняет и отходит от меня на шаг.

– Ты порой говоришь очень странные вещи, – бурчу, пытаясь скрыть смущение. Отворачиваюсь, будто бы ищу что-то, а по сути передышку беру.

Мне нужно прийти в себя. Нужно понять, что вообще со всем этим делать. Трусиха… Мир прав, я действительно трусиха. Как спятивший от ужаса заяц, мечусь, делаю глупости, только все равно исправно лезу на рожон.

– Мир, подай, пожалуйста, вон ту форму, – указываю рукой на приоткрытый шкаф, в котором наш повар Наташа хранит все для выпечки. – Да-да, вот эту.