– Вы спрашиваете про задаток за машину?

– А про что же еще, по-вашему?

– Десять долларов, - сказал Рэтлиф.
– И вексель еще на двадцать сроком на полгода. До уборки.

– Десять долларов? Да вам же передали поручение...

– Мы сейчас не о поручении толкуем, - сказал Рэтлиф.
– Мы толкуем о швейной машине.

– Возьмите пять.

– Нет, - ласково сказал Рэтлиф.

– Ладно, - сказал мужчина.
– Пишите вексель.

Он ушел в дом. Рэтлиф спрыгнул на землю, открыл будку и достал из-под новой машины жестяную шкатулку для бумаг. В ней была ручка, тщательно заткнутая бутылочка с чернилами и стопка вексельных бланков. Рэтлиф еще заполнял бланк, когда Сноупс опять подошел к нему. Едва перо Рэтлифа остановилось, Сноупс подвинул к себе бланк, взял у Рэтлифа ручку, размеренным движением обмакнул ее в чернила, не читая, расписался, потом снова сунул вексель Рэтлифу и достал что-то из кармана, Рэтлиф даже не поглядел что, внимательно и невозмутимо рассматривая подписанный вексель. Он сказал спокойно:

– Вы расписались "Флем Сноупс".

– Да, - сказал тот.
– Ну и что?
– Рэтлиф молча смотрел на него.
– Ага, понятно. Вам и мое имя тоже нужно, чтобы, по крайности, один из нас не мог потом отпереться. Ладно.
– Он взял вексель, нацарапал что-то еще и снова протянул Рэтлифу.
– А вот ваши десять долларов. Помогите-ка мне снести машину.

Но Рэтлиф не шевельнулся, потому что мужчина дал ему не деньги, а еще какую-то бумагу, сложенную в несколько раз, замусоленную, с обтрепанными краями. Рэтлиф развернул ее и увидел, что это другой вексель - на десять долларов с процентами, подлежащий оплате по требованию через год после оформления, - выданный больше трех лет назад "Айзеку Сноупсу или предъявителю сего", подпись - "Флем Сноупс". На обороте была передаточная запись (Рэтлиф узнал руку, которая только что подписала два имени на первом векселе): "Минку Сноупсу от Айзека Сноупса ( + ) за неграмотностью", а ниже, и опять той же рукой, - другая, только что высушенная промокательной бумагой или просохшая сама по себе: "В. К. Рэтлифу от Минка Сноупса". Рэтлиф спокойно и невозмутимо разглядывал вексель почти целую минуту.

– Все в порядке, - сказал мужчина.
– Мы с Флемом его двоюродные братья. Бабка оставила нам троим по десяти долларов на брата. Мы должны были получить деньги, когда самому младшему - а это он и есть - стукнет двадцать один. Флему понадобились наличные, он и занял их у него под вексель. А потом и ему понадобилась наличность, я и купил у него Флемов вексель. Ну а ежели вам желательно узнать, какого цвета у него глаза, или еще что, можете сами поглядеть, когда будете на Французовой Балке. Он живет у Флема.

– Понятно, - сказал Рэтлиф.
– Айзек Сноупс. Так вы говорите, ему уже двадцать один?

– А откуда иначе он взял бы десять долларов, чтобы одолжить Флему?

– Ну конечно, - сказал Рэтлиф.- И все-таки это не десять долларов наличными...

– Послушайте, - сказал мужчина.
– Я не знаю, что у вас на уме, да и знать не хочу. Но вам меня не одурачить, да и я вас дурачить не собираюсь. Ежели б вы не были уверены, что Флем уплатит по тому, первому, векселю, вы не взяли б его. А ежели за тот вы спокойны, чего ж за этот-то беспокоиться, тут и сумма меньше, и за ту же самую машину я его даю, да и законный срок вот уж два года как вышел. Отвезите ему оба векселя. Отдайте их ему, вот и все. И еще передайте от меня словечко. Скажите так: "От родича, который все ковыряется в земле, чтобы с голоду не подохнуть, тому родичу, который больше в земле не ковыряется и стал хозяином скотины и сенного сарая". Скотины и сенного сарая. Так и скажите. Лучше всего повторяйте это про себя, покуда будете ехать, чтоб уж наверняка.

– Ладно, не беспокойтесь, - сказал Рэтлиф.
– Так, значит, выеду я по этой дороге к Уайтлифскому мосту?

Ночевал он у родственников (он родился и вырос неподалеку от этих мест), на Французову Балку приехал на другой день после полудня, поставил упряжку во дворе у миссис Литтлджон и пошел к лавке, где на галерее сидели явно те же самые люди, что и год назад, когда он в последний раз был здесь, и среди них Букрайт.

– Букрайт говорит, будто доктор-то в Мемфисе вырезал у вас не что-нибудь, а бумажник,- сказал один.
– Немудрено, что на поправку ушел целый год. Удивительно, как это вы не померли, когда очухались: хвать, а бумажника нет.

– Тут-то я и вскочил, - сказал Рэтлиф.
– А не то бы до сих пор там валялся.

Он вошел в лавку. Передняя половина ее была пуста, но он не остановился, как можно было ожидать, не дал даже глазам привыкнуть к полумраку. Он подошел к прилавку, приветливо здороваясь:

– Здравствуйте, Джоди! Здравствуйте, Флем! Не беспокойтесь, я сам все возьму.

Уорнер, склонившийся над конторкой, за которой сидел приказчик, поднял голову:

– А-а, стало быть, вы опять на ногах.

– И опять в трудах, - сказал Рэтлиф, заходя за прилавок и открывая единственную стеклянную витрину, в которой вперемешку лежали ботиночные шнурки, гребенки, табак, патентованные лекарства и дешевые сласти.
– Как знать, может, это одно и то же.
– Он принялся тщательно отбирать яркие, полосатые леденцы, одни брал, другие откладывал в сторону. Туда, где за конторкой, не отрываясь от бумаг, сидел приказчик, он не взглянул ни разу, да и тот на него глаз не поднял, - Вы не знаете, дядюшка Бен Квик дома?

– А где ж ему быть?
– сказал Уорнер.
– Только, сдается мне, вы уже продали ему швейную машину года два или три назад.

– Конечно, - сказал Рэтлиф, откладывая леденец и беря другой. Потому-то я и хотел бы повидать его дома: там, ежели ему станет дурно, будет кому его отхаживать. На этот раз я сам хочу купить у него кое-что.

– Чем же таким он разжился, черт возьми, что вы ради этого вон какой конец отмахали?

– Козами, - сказал Рэтлиф. Он считал леденцы и складывал их в карман.