В пятницу последние запасы продуктов подходят к концу. Но еще остается два галлона пресной воды. Можно использовать листья сарсапарильи: брошенные в воду, они придают ей вкус "сладкого чая". Нат получает большую порцию, поскольку его состояние опять значительно ухудшается: его сильно знобит. Маленькому Эмануэлю тоже очень плохо. Он дрожит от озноба или от холода, и его постоянно тошнит. Мэри пытается немного согреть его, прижимая к своему телу под брезентом.

В субботу утром ветер стихает, волны больше не вздымаются, пенясь и ревя, и уже после полудня вода приобретает маслянисто-блестящий оттенок. Все еще не видно никакой земли, и беглецы настолько слабы, что никто из них не может взяться за весла. Морж передает рулевое управление Вилу и укладывается спать на циновку, промокший и озябший. Через несколько минут он начинает громко храпеть.

Теперь можно немного развлечься, находясь у руля. Вил забрасывает веревку за борт и незадолго перед тем, как стемнело, на крючок попадается крупная рыба. Однако, когда он с помощью Сэма и Батчера с большим трудом вытаскивает веревку, выясняется, что рыба настолько велика, что им совершенно невозможно втащить ее на борт и к тому же для нее не найдется места на суденышке.

Ночью все они забываются в глубоком сне, даже дети на удивление спокойны. Мэри кажется, что это оттого, что близок конец. Они допивают последние капли воды с листьями сарсапарильи.

Морж снова у руля. Он чувствует себя безмерно одиноким в океане, словно не видит и не ощущает своих товарищей. Ему до этого довелось много пережить. Когда слабые звуки ветра доносятся сквозь ленивый рокот зыби, в его душу закрадывается грустное меланхолическое чувство. Но вот слышится долгий шепот за кормой судна, и фосфоресцирующий след тянется, как голубой огонек, над черной ночной водой. Кажется, в ней остается рисунок, сделанный гигантским ножом.

Шкипер сжимает руль и вглядывается в тьму, где огонек танцует над водой. Большой сильный моряк боится, так как, подобно всем другим морякам того времени, он суеверен. Конечно, ему самому не доводилось видеть "Летучего голландца", но он уверен, что тот, кто первый заметит этот корабль-призрак, неминуемо погибнет. К счастью, ему не приходилось наблюдать и морских лошадей, танцующих на волнах, потому что это знак, предупреждающий, что на борту судна таится смерть в виде страшной болезни. Зато он часто видел акул, следующих за кораблем, на котором он находился, и каждый раз - в этом он совершенно уверен - один из членов команды сходил с ума или впадал в легкое помешательство.

И вот он снова сейчас слышит тот же шёпот. Голубоватый свет опять появляется в воде, на этот раз совсем рядом с судном, почти в пределах досягаемости весла. Он видит, как в проблеске молнии огромный плавник как тень промелькнул в воде, выбросив кристаллически блестящую пену в воздух, одновременно оставляя за собой длинный светящийся след.

У него возникает желание швырнуть что-нибудь в акулу, но ведь нельзя отойти от руля. И от этого пришельца наверняка им нельзя отделаться. Зловещее существо, по-видимому, не намеревается удаляться от баркаса. Перед самым носом или за кормой, у правого или у левого борта, с короткими или длинными промежутками огромная акула выныривает, оставляя светящийся след, словно хочет поиграть в салочки с бликами лунного света. Ее скорость и сила вызывают удивление. Она прорезается сквозь волны, словно гигантский и все пронизывающий снаряд. И ни на минуту не останавливается. Небо и море принимают серые тона рассвета, и наступает утро во всей красе с лучезарным голубым небом и солнечным светом, полыхающим в гребне каждой волны, а акула продолжает сопровождать судно.

Моржу и не надо ничего говорить товарищам. Он лишь показывает на акулу.

Чувство страха охватывает их, и Сэм высказывается за всех:

"Давайте убьем ее. Я понимаю, нам придется всем издохнуть, но по крайней мере приятно будет знать, что этот дьявол погибнет раньше нас".

Никто не комментирует слова Сэма, но Вильям берет ружье, засыпает порох и дробь в ствол и вставляет его в самую заднюю уключину весла. "Крепко держите меня, чтобы я не промахнулся", - говорит он.

Но они слабые и дрожат от холода, а их лица сильно обгорели под немилосердными лучами солнца, даже Вил с трудом удерживает мушкет. Чем прочнее он пытается его установить, тем сильнее трясутся его руки. Он нажимает на курок.

Никакого эффекта. Порох отсырел и не воспламеняется. Может, также что-нибудь не в порядке с затвором.

Кокс, балансируя, направляется к нему. Его глаза горят зловещим блеском. "Видит бог, - кричит он, - клянусь вам! Акула должна умереть, даже если для этого потребуется весь остаток пороха!"

Другие одобрительно поддакивают. Решение убить акулу и вместе с ней покарать их злую судьбу захватывает их так основательно, что вызывает прилив инициативы в их притупившееся сознание и изнуренные тела. В их глазах светится ненависть к животному, которое они в этот момент, вероятно, считают виновником их несчастий. Оно воплощает в себе все злоключения, пережитые ими на каторге в Сиднее, во время перевозки на судах через океаны и пребывания на прогнивших тюремных судах в Англии, в ужасных тюрьмах, в безжалостных судах, где правосудие вершится господствующим классом.

Вильям Брайент почти лихорадочно прочищает затвор и раскладывает порох в укромном месте для сушки. Один час медленно сменяется другим, акула непрестанно продолжает свою игру, прорезая воду, не внемля проклятиям, которые бросают ей вслед люди на баркасе. И вот наконец порох становится настолько сухим, что они решаются снова выстрелить. На этот раз задание получает Сэм. Он долго целится, и раздается громкий выстрел.

Вначале не видно никаких перемен, но вот появляется кровавая полоса позади акулы, она начинает двигаться неравномерно и, наконец, вовсе исчезает из поля зрения. Люди на баркасе испускают радостный крик.