– Спасибо, кир.

Она вышла, разворачивая лист, но наткнулась на Саорин и сунула его в карман.

– Кирья уже проснулась, капойо.

Гелиэр сидела у зеркала, как всегда, держа в руках щетку.

– Кирья... Гели, нам разрешили поехать в парк, - сообщила Аяна, глядя вниз, на свои ободранные туфли.

– Не разрешили, - тихо ответила Гелиэр.
– Приказали.

– Я там ни разу не была. Мне говорили, там красиво.

– Я была там, до того как мама... Я там была, но ничего не помню. Мне было пять лет.

Занавеска взлетала и опускалась полупрозрачным белым крылом.

– В любом случае, надо съездить. Мне интересно посмотреть, – сказала Аяна слегка умоляюще.

Гелиэр стояла с выражением крайнего отчаяния на лице, и Аяне стало неловко.

– Раз нам приказали, мы поедем. Мы поедем. Но знаешь что? Мы будем ходить там по самым дальним, самым глухим закоулкам. Мне говорили, что весь парк охраняется. Так что нам там в любом случае ничего не грозит. Слышишь, Гели? Я не могу ослушаться просьбы... приказа твоего отца, но если ты не хочешь, мы постараемся, чтобы тебя никто не увидел. Я однажды закрывала лицо веером, чтобы меня не узнали. И это сработало. У вас же тоже есть веера, мне рассказывали!

Гелиэр закивала и подошла к маленькому комоду. Она открыла ящик и вынула оттуда красивый веер из серой седы с жёлтой кисточкой на ручке.

– Ну вот. Ты прикроешь лицо и мы погуляем там столько, сколько нужно, чтобы это было прилично и устроило твоего отца.

– Тебе нужно надеть новую обувь, Аяна, - сказала Гелиэр, показывая сложенным веером на её драные туфли. Желтая кисть плавно качнулась.
– В этом нельзя выходить из дому.

Аяна скорбно посмотрела на свои туфли.

– Я не могу ходить в новых туфлях. Они сжимают мои ноги, будто пытаются убить их, задушив и заодно заживо содрав кожу. Мне больно в них ходить, а потом ещё больно, когда я снимаю их, а кровь начинает возвращаться в онемевшие сосуды. Мой конь, Пачу, однажды наступил мне на ногу, и я две недели хромала, но это было ничто по сравнению с тем, что эти туфли делают с моими ногами. Смотри.

Аяна скинула свои стоптанные туфли и показала пятки и пальцы, в кровь сбитые жёсткой колодкой.

– Да. Так бывает, - сказала Гелиэр, пальчиком снимая задник своих мягких домашних туфелек. – Те мои новые туфли тоже немного жмут.

Аяна ахнула. Ступни Гелиэр с боков были сбиты в кровь, на суставах пальцев пузырились жёлтые водянистые мозоли.

– Кирья... Кирья!
– воскликнула она, хватаясь за голову. – Как ты ходишь в них? Тебе надо срочно сменить обувь! Ходи только в мягких! Как ты терпишь эту боль?

– Дэска говорила, что приличной девушке полагается терпеть.

– Это какая-то околесица. Я не понимаю. Как это можно терпеть? В вашей обуви невозможно ходить, в ваших платьях невозможно дышать.

Аяна вспомнила ещё кое-что, что, по словам Ригреты, полагается терпеть женщинам в этом дивном мире, и кровь отхлынула от её лица. Она в тысячный раз пожалела, что поставила свою подпись под тем договором. Да, она поможет Гелиэр остаться в тени, но что дальше? Кир Эрке хочет побыстрее вернуться в свой эйнот, домой, к овцам и лошадям, туда, где Кортас сможет привольно бегать по полям, а сам кир наконец скинет свой тесный в рукавах камзол, не нарушая никаких приличий. У него здесь только одно дело. Он принял решение выдать дочь замуж, потому что не хочет оставлять её старой девой. Он в любом случае подпишет договор о браке в этом году. Что она, Аяна, может сделать?

Она решительно встала.

– Кирья, мы едем в парк. Прямо сейчас. У тебя есть обувь поудобнее? Я тоже переоденусь во что-то удобное и неприметное, и поедем. Мы будем гулять.

Экипаж поднимался по дороге, выше и выше по склону, и остановился у широких кованых ворот в очень высокой стене, полностью увитой эдерой, но не пёстрой, как во дворах в городе, а зелёной, с крупными блестящими восковыми листьями.

Томилл помог Гелиэр выйти из экипажа, потом обошёл его и предложил руку Аяне. Она легко ступила на землю, гадая, сколько ещё таких лёгких шагов ей придётся пройти в этих туфлях, которые пытаются уничтожить её ноги.

Ворота были закрыты. Гелиэр встала перед ними, и два солидных катьонте медленно и плавно потянули тихие створки. Аяна тихонько хмыкнула: ей показалось, что ворота намеренно стояли закрытыми, и это всё было сделано, чтобы производить большее впечатление. Тяжёлые кованые створки с вензелями открылись, и она последовала за Гелиэр.

С двух сторон от ворот в увитых эдерой нишах прятались статуи девушек с кувшинами, из которых в чаши у их ног вытекали тонкие струйки прохладной воды, и птицы, прятавшиеся в лозах эдеры, то и дело вылетали из укрытия, чтобы попить, подраться или просто, щебеча, попрыгать по бортику каменной чаши, поросшему мхом, распугивая иррео, тянувшихся к влаге.

Наверх по склону в окружении вездесущих кипарисов тянулась аллея, мощённая шершавыми каменными плитами, и от неё, как жилки от черешка листа, в разные стороны отходили более узкие дорожки. Они ныряли в кружевную тень ив над прудами с маленькими фонтанами или уводили в зелёные лабиринты из подстриженных кустарников, где стояли мраморные статуи людей и оленей, поросшие мхом или, наоборот, начищенные и блестевшие на солнце. Дорожки обводили гуляющих мимо клумб с большими розовыми кустами и тянулись под длинными галереями арок, увитых ноктой, чьи стволы и листья составляли кровлю галереи, а роскошные фиолетово-розовые грозди цветов свешивались через деревянные решётки, роняя нежные увядающие лепестки под ноги, на плечи и на волосы гуляющих.