– - Исаак, -- подхватил другой, -- ты бы тоже к водке пристрастился. Ну, тогда в глазах Саврасова тебе бы цены не было.

Они злословили. Более правдивые ученики открыто укоряли их в зависти и принимали сторону Левитана. А он молчал, полный задумчивости, гордый общением с Саврасовым, хотя бы мимолетным и случайным.

Снова Алексей Кондратьевич появился в школе раньше, чем рассчитывали зложелатели. Следы огромной усталости лежали на его лице, желтом, дергающемся и поцарапанном. Левитан неожиданно столкнулся со Саврасовым в коридоре. Алексей Кондратьевич знакомой стремительной походкой пробегал к своей мастерской, узнал Левитана, весело закивал на его поклон, шутливо и ласково растрепал аккуратную прическу юноши и помчался. Левитан смотрел вслед, счастливый, красный и растроганный.

На другое утро Василий Григорьевич Перов сел рядом с юношей, внимательно посмотрел его этюд и сказал:

– - А вам, Левитан, не хочется поработать у Алексея Кондратьевича Саврасова?

Ответа можно было не спрашивать. Юноша вспыхнул и спрятал глаза, как прячут их влюбленные. Он очень похорошел. Василий Григорьевич залюбовался им. Левитан вообще отличался редкой красотой. Черты его смуглого лица, точно загоревшего от солнца, были удивительной правильности и тонкости. Темные полосы юноши вились. Но главное обаяние Левитана заключалась в его огромных, глубоких, черных и грустных глазах. Таких редких по красоте и выразительности глаз нельзя было не заметить даже в большой толпе.

Накануне немного пьяный Саврасов был у Перова в гостях и сравнивал этого изящного мальчика еврея с мальчиками итальянцами, что встречают путешественников на Санта-Лючиа в Неаполе или у Санта-Мария Новелла во Флоренции.

– - Вы понравились Саврасову, -- сказал Василий Григорьевич.
– - Он просил меня перевести вас в пейзажную мастерскую. Да я и сам нахожу, что вам следует работать именно там.

Юноша выслушал, ничего не ответил, но вскочил с табуретки, торопливо снял этюд с мольберта, уронил кисти и краски. Перов звонко засмеялся.

– - Вы уже укладываетесь?

Юноша быстро стал одним из любимых учеников Алексея Кондратьевича. Саврасов до сих пор очень ценил пылкого, восторженного и наивного Сергея Коровина, которому прочили необыкновенную, блестящую будущность. Левитан был на три года моложе. Казалось -- почти невозможно соперничество с более опытным и старшим учеником. Но Саврасов пришел в восхищение от первых же работ Левитана. Вскоре у Сергея Коровина появился второй конкурент -- его младший брат Константин.

Алексей Кондратьевич выделил всех троих: они должны были поддерживать славу саврасовской мастерской. Иногда Левитан опережал успехами обоих братьев, хотя Константин Коровин и превосходил его своим живописным талантом.

Художественные успехи Левитана пока ничего ему не давали, кроме хорошего расположения Саврасова, постоянной его поддержки, теплой и душевной. Несколько лет подряд юноша ходил в скромном клетчатом пиджачке и в коротеньких брюках, забрызганных красками, залатанных, утративших свой первоначальный цвет. Левитан не мог даже подумать о постоянном обеде и ужине. В Школе живописи, ваяния и зодчества было достаточно бедняков. Левитан даже среди них считался нищим.

Во дворе, во флигеле, помещалась ученическая столовая. Содержали ее старик со старухой. Звали их "Моисеич" и "Моисеевна", единственную дочку Веру -- "молодой Моисеевной". Столовая была открыта с часу до трех по будням, в воскресенье Моисеевичи отдыхали. Обед из двух блюд с говядиной стоил семнадцать копеек, без говядины -- одиннадцать копеек. Но и такие расходы для Левитана были велики. Юноша часто приходил сюда с пустым карманом.

В двух сводчатых комнатах, занимаемых столовой, стояли простые деревянные столы. К часу дня Моисеевичи так выскребали и начищали их, что они блестели и всегда казались новыми. Голодный Левитан еще издали втягивал в себя запах свеженарезанного черного хлеба. На столах его лежали горки. В дни безденежные, безвыходные, долго не решаясь, мучаясь от стыда, став боком, чтобы было незаметнее, юноша потихоньку брал хлеб. Сжав его в руке, потолкавшись для отвода глаз в толпе более счастливых учеников, несущих тарелки с горячими щами, котлетами, Левитан осторожно выходил на улицу. Здесь он мог уже открыто есть, как бы дожевывая на ходу последний обеденный кусок.

Старики пользовались всеобщим уважением молодежи, которая постоянно у них одолжалась, никогда никому не отказывали в трудную минуту, -- попросту забывали должников. Их было так много, что неграмотные Моисеевичи, понадеявшись на память, путали одного ученика с другим. По неписаным законам в школе обмануть Моисеевичей считалось позором. Товарищи осудили бы даже голодного Левитана за его поступок. Левитан давал себе слово, что больше он не будет красть, но недолго держал его.

В один из весенних дней, вскоре после начала занятий у Алексея Кондратьевича, обласканный за удачную работу в мастерской, Левитан вышел в коридор. Голова кружилась. Юноша почти ничего не ел пятые сутки. Сейчас он был так переполнен восторженными чувствами от похвалы Саврасова, что все другое на свете как будто бы не интересовало его. Землянкин еще звонил, а мимо уже пронеслась веселая, шумная, радостная молодежь, спешившая к Моисеевичам, и школа почти опустела.

Левитан видел в окно, как товарищи, обгоняя друг друга, мчались к флигелю. Юноша немного даже презирал их. Маленькие, ничтожные интересы руководили этими людьми. Они старались попасть первыми, чтобы до сутолоки схватить с буфетной стойки тарелку, металлическую ложку, подбежать к горячей плите, на которой дымились в котле щи, и получить свою порцию. Здесь Моисеевна щедро зачерпывала большой поварешкой кушанье, ловко до краев заполняла подставлен-ную посуду. Вера получала деньги. Моисеич выдавал тарелки и ложки и почти не выпускал из рук широкого блестящего ножа, которым, окунув его в ведро с водой, резал хлеб. Горки его на столах быстро убывали, и приходилось часто подбавлять, не жалея заготовленных с ночи караваев.