Приняли его охотно, напоили и сами напились. Да быстро, проворно! Всех и сморило уж через час. Тихомир поглядел на товарищей пьяных и поплелся на улицу. Шел и петлял зайцем. Ноги сами несли туда, куда глаза и не смотрели вовсе. Через два поворота уткнулся носом в глухой забор, почуял — муторно, нутро воюет. Покачался, да и изверг все, что выпил. Угваздался, замарался, но улыбнулся пьяно и упал в лопухи-то, что росли густо в глухом месте. Так и проспал до утра в вонючей луже, себя не помня и не разумея ничего.

От автора:

Башка гладко оскоблена, с макушки длинная коса свисает — воспоминание византийского писателя Льва Диaкoнa, который в X веке описывал внешность новгородского князя Святослава, сына князя Игоря и княгини Ольги: «Голова у него была выбрита, но с одной стороны свисал клок волос — признак знатного рода».

Нельга открыла глаза, потянулась сонно, улыбнулась бездумно и отрадно. Солнышко — утреннее, мягкое — заглядывало в распахнутые ставенки, подмигивало весело, манило вскочить с лавки, да и запрыгать щенём игреливым, обрадоваться бытию. Но Нельга не встала, осталась лежать, потягиваться и нежиться.

Счастливилась. Всё день вчерашний вспоминала: Молог бурный, берег солнечный, сосны и Некраса. Любовь его сладкую, медовую и себя рядом с ним. Румянилась, но без стыда, а от одной только неги и радости телесной.

Сколь пролежала неведомо, но в голову мысль вскочила: «А ну как не врёт Некрас и приведет мать с отцом-то?!». Тут же и подкинулась. Заметалась, простоволосая, по гриднице забегала!

— Что ж делать-то? Куда? — подскочила к окошку, глянула — нет никого. — Плава!!!

Холопка пришла быстро, стояла в дверях, ресницами хлопала белесыми, дивилась. И то верно! Нельга-то никогда раньше не кричала так заполошно.

— Плава, где Новица? Ночевать не пришла. Ты чего молчишь-то?

— Так ить… того. Вечор утекла к Новикам и досель не верталась. Богша вот токмо и пошел смотреть чего она там сидит, — Плава руками взмахнула, будто показала, как Новица ушла и куда.

— Ладно, пусть так… — Нельга задумалась, но быстро в себя пришла. — Мети гридницу, вели двор прибрать. На стол мечи самого лучшего. Медка молодого налей. И поворачивайся, Плавушка, проворь!

Девку и унесло. Видела, что хозяйка не шутит.

А Нельга снова принялась по гриднице бегать: все думала, мучила себя. А как иначе? Знала, что не пойдет за Некраса, но приветить гостей надо по уряду. Если уж давать отлуп, так по-человечески. С тех раздумий горько стало, больно, да так, что Нельга враз и потухла, как та радость, что жила в ней вот только миг назад.

Не хотелось в навь, хотелось остаться в яви. Мечталось взойти на насаду Некрасову, плыть с ним в Новый Град. Думалось о ночах жарких, о ласке сладкой и о сыне — Зване — которого нет еще. И пусть даже врёт Некрас о любви своей, пусть дурит, но верить хотелось и любить. Знала, что ходок он, разумела, что отворотиться может, вон как от Цветавы, а все равно билось девичье, живое. Мелькнуло в головушке и вовсе дурное — не мстить. Остаться в Лугани и жить, просто жить… Даже без Некраса. Обманет и ладно. Если зачала дитя, так сама на ноги поставит, сама любить будет и беречь, смотреть и радоваться продолжению своему, веточке новой в роду Лутаков.

Вздыхала, маялась девушка, а время-то шло. Пришлось пошевеливаться: дела сами собой не переделаются, коса не заплетется, рубаха на тело не вскочит. Даже если и не придёт никто, не явится смотреть невесту, все одно — солнце высоко, а боги светлые не любят, не жалуют бездельников.

Умылась хорошенько, расчесалась, косу сметала крепко. Взялась за кольцо серебряное, чтоб в волосы вдеть, но себя же и остановила. Захотелось нарядной быть и не только для гостей, что могли прийти, но и для заполошного. Некрасу хотела нравиться, да так, чтобы глаза его полыхали жарко, как вчерашним днем. Чтобы огнем обдавали и нежили обещанием любви горячей.

Плава прибралась, взялась скоблить и без того чистый стол, а Нельга пошла в уголок да и села перед большим сундуком. На дне его отыскала наряд, купленный еще прошлым годом. Вспомнила, как ругал ее Богша за деньжищи огромные, что потратила на тонкую рубаху и вышитую запону. Наряд-то впору княжёнке какой, а тут у простой вольной. Улыбнулась, но одежки достала и положила на лавку. Вслед за этим вытащила мешочек с золотыми навесями и богатым очельем. Полюбовалась на богатство неуместное, но решила, что наденет. И пусть кто хочет ругается, а простой она не встанет перед Квитами. Пусть увидят, что пришли не к сиротке какой завалящей, а к родовитой. С того и наряжалась долго, да навеси вплетала ладно. Запону оправила, сапожки новые вздела на ноги и встала посреди гридницы, выпрямилась.

— Батюшки…это как так? — Плава вошла, принесла миску с молодым светлым медком и застыла на пороге. — Хозяйка, тебя и не узнать… Княжна, да непростая! Откуль такое?

— Не болтай, Плавушка. Мёд-то ставь, глянь на пол капает, — ворчала, но радовалась, что смотрится родовитой.

Плава на стол наметала: медка, хлебца, маслица свежего. Поставила миски нарядные, принесла ягод, блинов горяченьких. А гостей-то и не было…

Нельга уж понимать начала — обманул Некрас. Только дивилась тому, что прыгал в грозный Молог, тянул ее, глупую, вытаскивал.