— Эти двое должны вернуться назад, — я указал автоматом, — вы едете со мной, нам нужны тела Гронского и Котова, пусть привезут их по полученным координатам, а то я не могу поверить просто со слов. Вы, полковник, едете со мной, увидитесь с Иосифом в ближайшие часы, раз вы его так ждали.

Он одарил меня смиренной улыбкой, отдал приказы остальным, отправил солдата в город, а мы поехали к Иосифу.

Если опустить ненужные подробности, то действительно нам предоставили доказательства убийства Гронского и Котова, Иосиф ещё опасался, что это двойники, но через день мы поняли, что нет. Тут и выяснилась первая ошибка Иосифа на моей памяти: он готовился к настоящей бойне и пытался спланировать действия чуть ли не поминутно и на каждом сантиметре, а оказалось так: когда под гарантии и со своими людьми, я и он пришли в Новосибирск, в сопровождении того офицера, то заметили, что нас, точнее Иосифа тут будто ждали, никто не знал его в лицо, но по нашему сопровождающему все понимали кто это. Слух о сыне, даже о внешности потомка Мусаева шёл впереди него, поэтому никто не думал, что это я руководитель «Лесной армии», низкорослый особенно рядом с Иосифом, хромоватый, черноглазый зверёк.

Я узнавал эти улицы, Иосиф же видел их первый раз не на карте, а в глаза бросалось то, что офицеры сновавшие время от времени перед нами, были одеты в парадную форму, я такой никогда не видел на них раньше.

Мы двигались в бывший дом Гронского, как оказалось роскошнейший особняк недалеко от центра Новосибирска. Уже внутри дома, после знакомства с другими высшими чинами армии ЦРР Иосиф сидя рядом со мной и с офицером спросил его:

— Сколько вы уже служите? — обратился Иосиф к офицеру, сопровождавшему нас.

— Начинал ещё сержантом, то есть давно, ваш отец упразднил старые звания и ввёл ранги во всей армии, сейчас по-старому я считался бы полковником, мне сейчас сорок шесть, считай с восемнадцати, — он вздохнул, — сколько это? Двадцать восемь лет.

— А есть ли кто-то, кто пришёл в армию и дослужился до высокого звания уже после смерти отца в ваших республиках?

— Да нет, максимум мы могли поднять до первого уровня, то есть до младшего лейтенанта по-старому, выше никто не рос.

— Видишь Тобиас, правильно сменил компанию, у них тут никакого карьерного роста, — обратился он ко мне, а потом снова к офицеру, — ладно, я вижу, что тут никакой провокации на меня не готовится, они бы так не расфуфыривались, не такой уж и праздник меня пристрелить, что дальше, офицер?

— Если вы готовы, то я могу выйти на связь с остальными и начнём процедуру присяги.

— Присяги?

— Конечно, это старо и может глуповато, но только так можно выразить нашу преданность вашему командованию.

— И мне будут подчиняться люди вашего возраста, которые повоевали за Уралом, мне всего лишь двадцать пять, да и официально я даже не рядовой.

— Вы показали свои умения в реальных боях, да и какой у нас уже выбор, я так понимаю мы окружены, — улыбнулся он, — и, если вы погибнете будет кому занять ваше место, и продолжить с той же силой напор на нас.

Они беседовали о чём-то, я уже не помню о чём именно, да и эти разговоры не были сильно содержательными, присягу должны были принимать прямо в этом доме, с картинами, с чистотой, со складами еды, дорогой мебелью, которой похоже было уже лет двести, если не больше. Чуть позже приехал Максим и мы осматривали то, как жил главный человек Центральной Российской Республики, когда вокруг царил голод и нищета, когда через несколько дней езды Китай, где нет голода даже у самых бедных, хотя там и были свои нюансы, но всё же не сравнится с этой жизнью, где дети рождались быть рабами, они жили так же, как те, кто остался в «европейской» части: бесправными рабочими скотами, которые существуют, чтобы обслуживать правителя, только там правитель был пришлым врагом, а тут вроде бы и свой, но от этого вряд ли легче видеть умирающих от примитивных болезней детей, потому что не можешь купить лекарства у тех, кто тащит сюда товары с юга.

На следующий день съехалось множество офицеров, представляющих свои армии, там было около человек восьми, два офицера десятого ранга, о чём указывала цифра «10» на плече, до пятого уровня на плечах были просто полосы разных цветов. До реформы это называлось генерал-полковник, я не сильно всматривался в их чины, а больше вглядывался в огромный зал, который вместил в себя несколько тысяч военных, они подписывали документы, некоторые выступали и говорили о том, что они забыли, что служат народу, а стали служителями личных прихотей, но теперь идут под командование Иосифа Мусаева, и что с этой секунды он может командовать что угодно, а они отдадут все силы, чтобы это исполнить, большинству из них было уже около пятидесяти лет, многим ещё больше.

Военные, которые прожили в ожидании войны, даже не дёрнувшись в сторону реального врага, во мне было чувство презрения к ним, но я, может, действительного многого не знаю и не понимаю. Мне казалось, что дело тут не в том, что офицеры стали волноваться за русский народ, а в том, что солдатам жрать нечего, почти все из них ненавидят мародёрство и разговоров об этом среди них было всё больше. Ещё поддавало жару, что они почти бессильны перед нами, «лесными», наверное, волнения и начались снизу, сам полковник говорил, что армия сокращается, солдаты бегут. Вот командование и решило принести в жертву Гронского и Котова, чтобы не дожидаться, пока мы их всех порежем. Но приходилось верить в их слова, потому что верил им и Иосиф.

Правда вера его была очень специфической, он отдал приказ где-то тысяче людей постоянно следить за ним и при любых подозрительных действиях сообщать ему, и если будет совершено какое-то покушение, то весь офицерский состав должен быть уничтожен — о таком он предупредил всех после завершения присяги. Я не возражал, что это возможно не справедливо, не могут же быть все заговорщиками, но в той ситуации надо было избавиться от рисков, задушить нашу идею по освобождению народа, только потому что офицеры бы обиделись, что им не доверяют было бы глупо.