Однако это меня не успокаивало, я почувствовал ещё укол и заснул, проиграв этот бой с транквилизаторами.

На следующей день меня перебинтовывали и меняли повязки, уколы повторялись, мой страх за сына усиливался, представлялось как моя дорогая женушка выбрасывает его в окно, чтобы угодить своему новому любовнику, да и вещи похуже предоставлял тоже. Каждый день было стыдно за то, что женщины, и особенно та первая, видели меня голым, а я не мог им слова произнести, только стонать от болей при замене бинтов.

В очередную из таких помывок она, намазав меня чем-то ещё более вонючим чем я, и уже наматывая бинты сказала:

— Завтра не будем тебя колоть, будет больно первые дни, намного больней чем сейчас, так что будь готов, мы так уже лечили не одного человека, а Муса, если ты помнишь, на нем вообще места не было живого, но видишь выжил, главный медик у нас здесь.

Она закончила мои процедуры, и уже собиралась позвать каких-нибудь парней, чтобы уложить меня на койку, но резко остановилась и сказала:

— Меня Аня зовут, если что.

Я не понял к чему это, но моргнул — единственный способ общения, кроме стонов и кряхтения. Она ушла.

Действительно, на следующий день меня перестали колоть, а мазать себя мазями должен был теперь сам, как и кормить себя, и всё остальное, что за меня делали какие-то пацаны и женщины, в последние дни, а может недели, я не представлял сколько я тут нахожусь. И прошло ещё пару дней как я встал на ноги, каждой клеткой тела ощущал свою слабость, опираясь на найденную кривую палку попытался пройтись, но рухнул на землю, а я ещё как-то собирался идти за сыном. Я был абсолютно уверен, что через пару дней смогу за сутки бегать по двадцать километров как раньше, носить еще на себе по двадцать килограмм снаряжения. Однако реальность была иной, заметив мои жалкие попытки казаться здоровым ко мне подошел высокий и хорошо сложенный, смуглый мужчина, это был тот самый Муса.

— Ты ещё слабоват для такого, — сказал он, поднимая меня, — сейчас тебе разве что сидеть.

Акцент у него был совсем лёгкий, но не южный, под стать внешности, а оставшийся явно после европейского языка. Чуть применив силу, он отвел меня к моей койке, над которой стоял всё ещё не убранный навес от дождя. Уложил на кровать и сказал:

— Не торопись парень, всему своё время, куда тебе лететь так?

Я хотел было рассказать, но язык не слушался меня и это бесило ещё больше. Я с отчаянием смотрел на усыпанное шрамами лицо Мусы, а он добрыми, почти черными глазами на меня:

— Ну что там? Девка у тебя? Подождет, дохлый среди леса ты её точно не обрадуешь, — сказал он, а я протестующе мычал, он каким-то образом понимал меня, — а что тогда, мать там осталась?

Я только вздохнул, смирившись с тем, что ничего не получится объяснить, осторожно покрутился в кровати, ища положение поудобней, а Муса ушёл.

Через несколько дней внятная речь стала возвращаться ко мне, как и способность более-менее долго ходить и не стонать при каждом изменении положения тела. Я стал в слепую бродить по лагерю, желая найти Анну или Мусу, но нигде здесь не видел их, да и ещё подметил, что зрение за время плена сильно ухудшилось. Может я просто не замечал своих новых знакомых, с метров пяти для меня все лица выглядели одинаково размыто. Тем не менее во время поисков я стал ходить и рассматривать всё здесь вокруг: это была давно заброшенная деревня, со всех сторон которой и даже внутри вырос лес, крыши нескольких деревянных домов были застелены хвойными ветками, в одном, очень большом строении, судя по кресту на двери была больница. Были же и такие строения, у которых через окна и крыши уже пробились молодые деревья. Вообще это всё напоминало, будто какой-то великан взял дома и швырнул их в этот лес, а они все почему более-менее ровно упали, лишь стекла разбились в некоторых.

Я заметил, как Муса выходит из того большого дома, который я посчитал за больницу, решив не тратить силы на крик, я целенаправленно, как мог быстро, поковылял к нему, а когда нагнал, то хриплым и тихим голосом сказал:

— Извините, — он обернулся, а я почему-то растерялся, — мне надо поговорить.

— Давай попозже, не сейчас, да и со дня на день будет командир, он лично хотел поговорить с тобой, а нас попросил не трепаться до его приезда.

— Мой сын, — прервал его я резко прорезавшимся голосам, — мне срочно нужно в Новосибирск, как мне отправиться туда?

Его веселый тон чуть сменился, он покачал головой из стороны в сторону, а потом сказал то, что чуть не свалило меня на землю:

— Ты в ничейной земле, знаешь где это, да? — он увидел по мне, что знаю, — Новосибирск сейчас и не в приоритете, да и ты слаб, чтобы отпускать тебя за почти шестьсот километров, машину, извини, дать не можем.

— Вы дезертиры что ли, что это за место вообще и на ничейной земле, я подумал, что это эвакуация была, я слышал там шум какой-то, перед тем как очнулся здесь. — Выпуливал я и сам слабо понимал смысл того, что говорю.

— Тебе все расскажет капитан, но могу тебя заверить, что единственные не дезертиры оставшиеся верными изначальной цели, защищать граждан России — это мы.

Он резко развернулся и ушёл куда-то, а я, не зная, что мне делать, побрел обратно на свою койку, в тот день я встретил ещё и Анну, она разносила еду, очень удивилась, когда я с ней почти нормально поздоровался, усевшись рядом она решила поболтать:

— Ну здравствуй, может терпеть скажешь, как тебя зовут?

— Тобиас, — грустно ответил я, — рядовой боевой армии ЦРР. А вы кто такие?