— Шлюха одна, которую Роланд подобрал за мной, — не унимается Майкл.

— Внимательнее слушай вопросы, малыш, — его слова вызывают лишь смех у меня, и я смотрю на него, как на жалкое существо. — Спрашивают не кто я, а зачем я здесь.

Он словно уж на сковородке, который извивается, что есть сил, в надежде выжить. Только, увы, конец всем известен.

Роланд же пропускает мимо ушей его слова, и я наивно полагаю, что он простил парнишке его самонадеянность.

— Я решил, что ты захочешь увидеть напоследок дочь Эрнеста, — наконец, отвечает Роланд Тимуру. — Знакомься, это Медея, — представляет, указав на меня рукой. — Ранее ты знал её, как Ариану

Мужчина меняется в лице. Даже под тусклым светом, я замечаю, как он побледнел до состояния мертвеца. Его глаза устремлены на меня, и он смотрит на меня, как на приведение. И, наверное, так оно и есть, я для него — призрак прошлого.

— Жива, — лишь глухо вырывается из уст.

— Медея, знакомься, это Тимур, — близкий друг твоего отца, который продал их дружбу за шестизначную сумму.

У меня содрогаются руки и сердце, я смотрю в глаза предателю и не понимаю, как можно оценивать человеческие жизни деньгами. Не могу осознать и принять то, что друг способен на коварство ради своего благополучия.

Мне хочется раскричаться, расплакаться, биться в истерике и в возмущении.

Моя семья умерла только потому, что один человек продался! Невинные сгорели и стали пеплом, а подонки продолжили свою жизнь в богатстве!

Вот она — суть этой жизни.

Роланд подходит к одному из своих помощников, берет у него пистолет, подходит ко мне и протягивает пистолет.

— Советую сначала пристрелить сына.

Майкл хочет дернуться, но его вместе с отцом хватают мужчины, сажают на принесенные стулья и привязывают скотчем. Я принимаю из рук Роланда пистолет, смотрю на него неуверенно. Я не хочу никого убивать. Мой принцип прост — такие люди не должны отделываться просто смертью, они должны страдать и жить в своих страданиях дольше, чем нужно.

— Майкл ни в чем не виноват, — вырывают из моих мыслей слова Тимура и взрывают во мне бомбу.

— Мы тоже ни в чем не были виноват, — подхожу к нему ближе, уже не такая уверенная в том, что не нажму на курок. — Десять невинных детей были пристрелены и сожжены в тот день, шесть женщин и пять мужчин. Вы хотите сказать, что все до единого заслуживали такой смерти?! Стоили тех денег, за которые вы продались?!

— О чем она говорит? — Майкл вопросительно смотрит на отца.

— Я вот думаю, Тимур, — перебиваю парня. — Мне пристрелить Майкла сразу или прежде сделать десять выстрелов, а потом, когда станет истекать кровью, сжечь?

— Только тронь меня, — уж снова начинает ёрзать на сковородке.

— Ребят, заклейте ему рот, — доносится голос Роланда позади меня.

— Майкл, трогать тебя никто не намерен, выстрелить и поджечь можно на расстоянии.

— Я сделаю все, что вы попросите, только не трогайте его, — он обращается не ко мне, а к человеку за моей спиной.

— Папа меня учил отвечать за свои действия. Вы разве не знали об этом, не учили этому своих детей? — презренно смотрю на Майкла, — Хотя не стоит ничего говорить. Ваш ответ сидит здесь рядом с вами. Бесполезное существо. Впрочем, как и вы, — с тем же презрением смотрю на Тимура.

— Если не хочешь марать об них руки, дай мне пистолет, — слышу голос Роланда позади себя. — Я сделаю это за тебя.

Я рассматриваю этих двоих и понимаю, что не хочу их смерти. Хочу их убить, особенно старшего, но не считаю, что они достойны этого.

— Если хочешь, пристрели их, — продолжая сверлить взглядом Тимура, протягиваю Роланду пистолет. — Но я познала одну истину, что есть нечто хуже смерти, — нависаю над мужчиной, — Это жизнь.

— Что ты предлагаешь? — спокойно интересуется Роланд.

— Предлагаю жизнь, в которой они будут мечтать, чтобы их пристрелили.

— Эрнест сказал, что твоё слово в данном решение — закон. Да будет так, — он поворачивается к своим помощникам. — Развяжите и уведите обоих.

Замечаю по лицу Тимура, что ещё чуть-чуть, и его схватит инфаркт. Отхожу от него, чтобы дать ребятам возможность забрать его с сыном.

— Эрнест жив? — спрашивает осипшим голосом, а глаза наполняются слезами. — Он жив?

Не желая больше его слышать и видеть, тем более отвечать что-то про отца, я решаю уйти. Разворачиваюсь, делаю несколько шагов и тут слышу выстрел и стон Майкла, которому скотч не позволяет выкрикнуть. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что случилось, и с восторженным ужасом и укором смотрю на Роланда, а после перевожу взгляд на парня, чьи джинсы начинают покрываться кровью. Долбанный псих, кажется, выстрелил парню в пах.

— Палец соскользнул, — ухмыляется Ханукаев, вырисовывая на своём лице наигранную невинность. — Жить будет, — переводит взгляд на помощников, — Вызовите Алекса, пусть приведет пацана в чувства.

Договорив, подходит ко мне, берет за локоть и ведет обратно к выходу. Как только мы оказываемся на свежем воздухе, делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на мужчину.

— А я-то успела подумать, что ты оставишь слова Майкла без внимания, — широко улыбаюсь. — Без причинного места жизнь для него будет не жизнью.