Александр поспешно добежал до лестницы, вернулся к лежакам, натянул рубашку и брюки. Кроме него под навесом не было уже ни души, брызги с той стороны парапета взлетали вверх, выстреливая как салюты. Часы он с собой не брал, спросить о времени было некого. До санатория он дошел быстрым шагом, опасаясь дождя, задержался глазами на вывеске: «Дом творчества». Захочет ли она его слушать? Не скажет, что это не его дело? Он ребенку не родственник, по образованию не врач, просто случайный сосед. Да еще и сам больной.

«Боитесь?»

— Не боюсь, — огрызнулся Александр.

Но врача в кабинете не оказалось, дверь была закрыта. Уборщица возила тряпкой по каменным плитам коридора и на его вопрос неохотно пояснила:

— До шести принимают. Завтра приходите.

Квадратные часы на стене показывали половину седьмого вечера. Александр сел в зеленое кресло под чеканкой с хвостатой русалкой, сжал пульсирующие виски руками. Как это произошло? Он заснул на волнорезе, получил солнечный удар и отключился? Или такие провалы в памяти показатель того, что у него серьезное заболевание? Рак мозга? Инсульт незамеченный? Деменция? Рассеянный склероз? Что там еще бывает? А ведь врач просила следить именно за временем. Получается, она знает, что с ним, только говорить не хочет? Боится испугать? Поэтому карточка такая толстая… Может быть, ему жить осталось всего ничего? Из-за этого писать не разрешили? Чтобы не ускорять процесс? А если писать, сколько он протянет?

Во рту появился противный привкус картона. Александр не думал о смерти, хотя в его возрасте некоторые уже начинают ее бояться. «Земную жизнь пройдя до середины…» Ну, может, не совсем до середины, но где-то рядом… А он просто старался не думать. И вот, значит, она уже совсем близко, можно сказать, в затылок дышит, скоро по плечу похлопает. Что от него останется?

— Четвертый том Поля и Афанасия, и наброски пятого, — ответил он сам себе. — И ничего больше.

Уборщица уже была рядом, Александр заставил себя встать.

— Извините, где здесь телефон?

— А там, — она мотнула головой себе за спину. — На стенке под лестницей.

Он пересек мытый холл, прыгая по сухим квадратам, как шахматная фигура, добрался до стеклянного полушария с аппаратом и снял трубку. Номер врача он запомнил, тут они были местными и короткими, из трех цифр. Слушал вращение диска, а потом и гудки с бьющимся сердцем, пока женский голос не отозвался:

— Слушаю.

— Это я, — сказал он и, запоздало вспомнив, что «я бывают разные», поправился: — Александр, который написал жалобу в химчистке. Был утром у вас на приеме. Перед мальчиком с родителями.

— Да, я вас помню, — напряженно ответил голос. — Что случилось?

Сбиваясь и волнуясь, Александр изложил ей свой план, плевать, что коряво, у него, может быть, вообще только сегодняшняя ночь есть. Она должна понять его.

— Это абсолютно исключено, — довольно резко перебила врач, не дослушав его аргументы. — Немедленно подойдите к дежурному администратору. Где вы сейчас находитесь?

— Какая разница? — вспылил Александр. — Речь же не обо мне.

— Нет, именно о вас, Александр Дмитриевич. Откуда вы звоните?

— Не скажу, — ляпнул он. — Какое это имеет значение? Я знаю, что болен. Вы тоже это знаете. Я хочу помочь ребенку. Если это будет последним, что я сделаю в жизни, пусть будет.

— Для начала постарайтесь успокоиться.

— Да я спокоен! — заорал он в трубку. — Как мамонт спокоен! Почему вы весь разговор сводите ко мне? Я непонятно выражаюсь? Речь идет о мальчике. Вы врач или кто?

— Я врач, — устало ответила женщина. — И это не телефонный разговор. Поэтому подойдите к дежурному администратору, не заставляйте искать вас.

— Зачем меня искать?

— Затем, Александр Дмитриевич, что вы используете формальный предлог, чтобы получить возможность писать. Это то, о чем я говорила. Неконтролируемое желание. Вам нужна помощь специалиста. Прямо сейчас. Если вы не отдаете себе отчет в своих действиях, мы обязаны оказать ее без вашего согласия.

Александр задохнулся. Такого поворота он не ожидал, от возмущения голосовые связки свернулись в узлы и не хотели издавать ни звука, поэтому он, не прощаясь, швырнул трубку на рычаг и отступил от аппарата, словно тот был опасным зверем. Уборщица продолжала равнодушно возить шваброй по полу, стоя к нему спиной.

На улице он свернул от лечебного корпуса в самую темную аллею и несся по ней, пока не наткнулся на нарисованные мелом классики. Он машинально попрыгал на размеченном асфальте, осознав вдруг, что ветер утих и небо очистилось и порозовело. Правда, ненадолго — южная темнота наступала стремительно.

От классиков он направился дальше, туда, где аллея переходила в лестницу. Конец ступеней терялся где-то в вышине холма среди зеленых крон. Александр в нерешительности остановился. Хотел бегать вверх по лестницам — вот хороший шанс начать. Хотя на кой черт это теперь?