когда увидел однажды в твоих глазах

печаль новорожденной жизни

x x x

Покой - это эра

белых растений и снов

на берегу опустевших хижин.

x x x

И потому, что над нами довлеет тьма,

есть мир, изначально лишенный неба,

откуда осколками солнечной мысли

мы отражаемся в собственной памяти.

x x x

Я прикоснулся глазами к безмолвию улиц

и увидел на дне обмелевшего города

крик уходящей Вселенной.

x x x

Выходя из прошлого,

не забудь погасить

свет.

x x x

Я помню

нашествие в наш неустроенный быт

этих маленьких рыжих пылающих солнц,

именуемых кем-то

марокканскими апельсинами,

обшарпанный столик,

веселые брызги шампанского,

поцелуи в углах, разговоры о Кортасаре

и тысячу прочих прелестных глупостей

(мы рисовали на стенах светающей комнаты

зеленого ослика в пыльных горах Аргентины

и розовых птиц в небесах Гондураса)... Я помню

твой голос, летящий серебряной нитью,

и самое-самое легкое в мире прощание!

Ты исчезла и дни полетели за днями,

вливаясь в могучую реку забвения

и превращаясь в Ничто.

Так почему же теперь

в эти дни невозможных утрат

я вспоминаю об этой нечаянной встрече

с такой беспредельной нежностью?!

x x x

Я ушел.

Это был единственный способ остаться

хотя бы в памяти.

Малышка еще витала в облаках,

не ощущая конца,

но я, переживший не одну пустыню,

отчетливо видел,

как на еще недавно зеленой листве

уже появляются первые желтые пятна...

Я ушел

и в моем окаменевшем сердце остановились

часы.

Но время, живущее вне моего бытия,

продолжало свое непрерывное шествие:

понедельники, вторники, среды

и прочая мелкая живность

копошилась вокруг моего одиночества.

Все это время я жил, как жил.

Были другие женщины.

Но это были другие женщины.

Иногда вечерами

я отправлялся в окрестный парк,

где в старом довоенном пруду

плавали утки непонятного цвета

и с очень дурными манерами.

Я бросал им хлебные крошки,

продолжая думать о ней...

А в начале осени

я получил небольшое письмо,

где меня с удивительной скромностью

приглашали на свадьбу.

Меня не простили!

Мгновенная легкость по этому поводу

тут же сменилась растущей тоской,

а следом пришла пустота.

Я оделся, вышел

и начал бесцельно блуждать по городу,

вспоминая бесконечные подробности

теперь уже навсегда утраченной жизни.

Вечером

я оказался в каком-то глухом переулке,

остановился, прислонился к стене

и закурил сигарету.

И именно в этот момент

из растворенного окна близлежащего дома

заиграла волшебная музыка

старое грустное танго.

Что-то острое защемило внутри

и подлое чувство сострадания к самому себе

охватило меня целиком.

Я опустился на корточки,

закрылся руками

и начал долго смеяться

скрипучим жутким смехом.

Мимо проходила парочка

курносая девушка на тоненьких ножках

и розовощекий денди в малиновом галстуке.

"Пьяный мужик!"

бросил всезнающий юноша

и парочка двинулась дальше.

К утру я оказался дома.

Выпил снотворное,

наглухо задвинул шторы и лег спать.

С этого дня мой корабль прочно осел на рифы.

Я перестал встречаться с друзьями

и все глубже и глубже

погружался в холодное море бессилия,

перемещаясь, как тень

по своей бесконечно прокуренной комнате

со все нарастающими воспоминаниями

об этой девочке...

Так пролетела осень

и я даже не заметил, как пришла зима.

С промозглым ветром и большими снегами.

Я старался не подходить к окну