Мне десять. Я стою за дверью, приложив к уху стакан, чтобы лучше слышать. Мать плачет. Отец ходит по комнате. Старые половицы скрипят. За стеной кто-то третий.

Незнакомый голос:

— Плодное яйцо закрепилось в маточной трубе.

Мне десять, и я не понимаю. Но понимает мама, и стакан больше не нужен. Закрываю уши, чтобы не слышать её рыданий.

У матери холодные руки и каштановые волосы. Скулы и подбородок, как у Раххан, но глаза — мои. Только всё время красные. Она целует меня в лоб перед сном и пахнет лавандой. Лаванда — это растение. Диковинка из свободной страны. Одна из тех фантастических вещей, увидеть которые можно лишь в книгах.

Есть такой цвет: лавандовый — я слышала. Оттенок сиреневого с розоватым подтоном. Мама наклоняется, чтобы подоткнуть одеяло, и я представляю поле, усеянное фиолетовыми кустами. На самом деле я не знаю, как они пахнут.

— Она умрёт, — говорит Раххан, когда закрывается дверь. На лице — ярость.

— От такого не умирают!

Сестра смотрит на меня, как на дуру.

— Он не позволит сделать операцию.

Мне десять. Я снова прячусь за дверью. Здесь стены тонкие, отец кричит, и стакан стоит в шкафу за стеклом.

— Это воля Сераписа!

Чужой голос тихий — приходится прислушиваться.

— Беременность всё равно не сохранить. Ребёнок не выживет. Погибнут оба. Кровотечение…

— Если Великий Бык послал нам это испытание…

Раххан забивается в угол за шторой. Обнимает себя за плечи, раскачиваясь, как метроном.

— Вы не понимаете: шансов никаких!

— Всегда есть место чуду.

— Но…

— На всё воля Быка! Либо случится чудо, либо моя жена заплатит за свои грехи. Женщины — потомки Заур. Их удел — страдать.

Сестра резко подаётся назад, врезаясь затылком в стену.

Я смотрю на дверь. Смотрю на дверь. Внизу вмятина от игрушечной машинки. Ручка пошла пятнами: золотое напыление стёрлось.

Аборты в Ахароне разрешены, если жизни матери угрожает опасность, но даже в этом случае необходимо письменное разрешение мужа.

— Папа, спаси маму! — я врываюсь в комнату и получаю пощёчину.

Я открыла глаза и увидела щёку с треугольным ожогом. Раххан стояла на коленях рядом с моей постелью. Комнату заливал солнечный свет, разделяя кровать на тёмную и светлую половины. Наши лица были в тени.

— Пойдёшь со мной в лес? — спросила сестра так, словно только и надо было, что одеться и выйти за дверь.

— И как ты собираешься проникнуть за стену?

— Значит, пойдёшь?

Вчера я бы отказалась. Не привыкшая повышать голос, я бы кричала на Раххан во всю силу лёгких. Напомнила бы о её щеке и о других глупостях, которые всегда заканчивались одинаково. Но перед глазами стояла мама. Скорбные складки у губ, опухшие веки.

— У Альба есть ключи, — сказала я, сбросив одеяло.

В своё время брат получил лицензию охотника и снабжал местный рынок мясом и шкурами. С сельским хозяйством в Красной Долине было неважно. Большинство продуктов привозили из свободных стран. Мясо, молоко стоили дороже нефти, которой было в избытке. Ближе к границе остались удалённые пашни, огороженные колючей проволокой под напряжением, но поля вдоль дорог были запечатаны, леса закрыты. И не всякий мужчина осмеливался отправиться в логово тьмы.

Наигравшись в крутого охотника, Альб устроился в полицию нравов и с тех пор ходил в лес не чаще раза в неделю. Приносил к обеду подстреленных зайцев, реже — грибы и ягоды. Грибы всегда готовил сам, ягоды долго вымачивал, прежде чем разрешал попробовать.

Ключи были и у отца, но если соваться в клетку к тигру, то к менее опасному. Пусть лучше нас поймает брат.

«Только бы нас не поймали!»

— Завтра у него ночное дежурство, — сказала Раххан, и я поняла: сестра всё продумала.

— А что делать с Эссой? Если мы прокрадёмся ночью на сороковой, она услышит. Тем более понадобится время, чтобы найти ключи. Не представляю, где они могут быть.

— Снотворное.

Как же у Раххан всё просто! Снотворное. Где она, интересно, собиралась его достать? Мужчина мог пойти в аптеку — женщине требовался рецепт даже на таблетку от головной боли, а к рецепту — записка, что отец не против облегчить страдания дочери. Или если женщина замужняя, то супруг — жены. — Ты же знаешь, что…

— Мама принимала снотворное, когда боли становились невыносимыми.

«И лекарства ей давал Альб в тайне от отца».

— Думаешь… — я покачала головой. — Восемь лет прошло, срок годности истёк. Таблетки могут не подействовать. И мы же не хотим отравить Эссу.

— Ну отравится эта дрянь, и что? — Раххан раздражённо мотнула головой, длинные волосы хлестнули меня по лицу. — У тебя есть другие варианты?

Я вздохнула. Встала с постели и начала одеваться. Раххан рассматривала в зеркале своё отражение. Поворачивалась и так и этак, но самое большое внимание уделяла ожогу.