— В-третьих, — продолжил Генрих, глядя мимо него и ощущая, как по спине прокатывается пот, — прикажи расставить кордоны от Ротбурга до замка Вайсескройц. Пусть там дежурят верные нам гвардейцы, а кроме них — пожарные с брандспойтами. Вели поставить по периметру бочки с водой. И мое четвертое указание — найти и привезти в замок доктора Натаниэля Уэнрайта, где бы он ни находился и в каком здравии не пребывал. Последнее, пятое — подготовь запас продовольствия, а заодно подумай, как объяснить народу и министрам мое грядущее отсутствие. Учти, оно может быть долгим…

— Ваше отсутствие! — вскричал, теряя терпение, Андраш. — Ваше высочество, зачем все это нужно?!

— Medice, cura te ipsum, — вместо ответа сказал Генрих и повторил устало: — Готовь экипаж, Андраш. Я еду в Вайсескройц.

Прикрыв глаза, Генрих дождался, пока адъютант не оставит его одного. Потом он слушал бой часов, и думал, что теперь, почти потеряв все, что имел и чем дорожил, он не имеет права проиграть. Но страх холодил живот. И не было никого, кто подал бы ему руку, удерживая на краю. Не было Маргариты. Не было Натана. Не было отца…

Обернувшись, Генрих встретился с нарисованными глазами кайзера. И показалось — конечно, в том были виноваты едва мерцающие свечи! — как отец наклонил голову и, шевельнув губами, выдохнул в стоялый мрак:

— Делай, что задумал, сын. Я верю, ты никогда не переступишь черту.

Январь. Замок Вайсескройц, Авьенский лес.

И был вечер. И наступало утро.

Солнце агонизировало над Авьенским заказником, и когда бы Генрих ни приходил в сознание — он видел кровоточащую рану в небе, лишь иногда сменяющуюся серым пеплом сумерек.

— То… маш! — звал он тогда, едва ворочая распухшим языком. — Который… день сейчас?

— Суббота, ваше высочество, — вырастая у изголовья, отвечал камердинер.

— Изволите воды?

— Морфия… — хрипел Генрих. — Пусть привезут… невмоготу!

И наперед знал ответ:

— Нету, ваше высочество. Да и никак нельзя, вы сами не велели. Вот, я окно открою. Морозно сегодня на дворе, свежо… Вам полегче будет!

Облегчение не наступало.

Генрих горел.

Проваливался в беспамятство и горел — иногда щемяще, изнутри, сквозь зубы постанывая от накатывающих болей, иногда вспыхивая как факел. Тогда в постель била ледяная струя, и Генрих захлебывался, сипел, выворачивался из промасленных пут, кричал, что все кретины, что он расстреляет каждого, что империя сгинет в адском пламени и агония будет длиться вечно!

Вечно!

Пожарные держали его, пока не погаснут последние искры и не прекратится истерика.

Томаш угрюмо перестилал постель.

Камеристки сметали золу и скоблили подкопченные стены.

Андраш ходил вдоль покоев как одичавший пес и раздражающе много курил, отчего весь этаж пропах табаком, гарью и резким одеколоном.

— А что, Томаш, все еще суббота? — приходя в себя, спрашивал Генрих. Пот тек с него в три ручья, суставы выламывало, жилы болезненно вздувались.

— Как утомительно тянутся дни… И как мучительно… Я умираю?

— Что вы, ваше высочество, — отзывался Томаш, накладывая мазь на ожоги. — Прихворнули немного.

— Во мне живого места нет. Так черти жарят грешников в аду… а я великий грешник!

— Вы Спаситель наш.

— Бедные вы, бедные. Лучше никакого Спасителя, чем морфинист, — и вдруг оживлялся: — Томаш, послушай!

— Да, ваше высочество?

— Хотя бы один укол…

— Нельзя, ваше высочество.

— Дурак! — в запальчивости кричал Генрих. — Сам знаю, что нельзя! Я тебя проверял, болван! Поговори мне! — и тут же, опомнившись, смягчался:

— Прости, Томаш. Я не в себе… брежу. Говорил о чем?

— Что все кругом болваны, и вы, ваше высочество, расстреляете каждого лично.

Генрих хохотал до слез. Потом в бессилии плакал.

С камина смотрел отец — моложавый, в зеленом охотничьем костюме, в егерской шляпе с пером. Он ласково улыбался Генриху и учил:

— Держись уверенней, сынок. Приклад прижимай крепче, не дергай и спуск нажимай плавно.

— А если… промахнусь? — метался в бреду Генрих. — Не справлюсь… не оправдаю…