Шрифт:
Она настойчиво повлекла его к кровати. Генрих послушно шагнул следом и затрясся, увидев, как в глубине комнаты кто-то черный и страшный подался навстречу.
— Ты врешь! — вскричал он. — Здесь засада! Кто он? Отвечай!
Наставил револьвер. И черный, страшный тоже вскинул оружие.
Грянул выстрел.
Звон битого стекла и крик Марцеллы слились в режущую какофонию: от нее заложило уши, и Генрих застонал, сжимая полыхнувшую огнем голову.
— Прекрати! — услышал сквозь болезненную пульсацию. — Ради бога! Это зеркало! Зеркало, видишь?!
Генрих разлепил веки: напротив — страшный, черный, — стоял сам. В одной рубашке, без мундира, волосы дико всклокочены, глаза — сплошные провалы.
— Чудовище, — произнес двойник и дернул серой щекой. — Убийца! Всем будет легче, когда ты сдохнешь! — и выстрелил снова. — И Карл! — звон стекла и новый выстрел. — И Мария! — снова! — И Рудольф! — выстрел! — И Генрих Эттин…
Его сшибло с ног. Жалящие поцелуи, как укусы, осыпали пылающий лоб, щеки, подбородок.
— Бедный, бедный… — шептала Марцелла, вжимаясь в Генриха и дрожа вместе с ним. — Ты совсем потерян. Кто поможет тебе? Может, та женщина? Баронесса?
— Не впутывай ее, прошу, — с легким раздражением ответил он, блуждая по комнате затравленным взглядом. — Она ангел! И я не покажусь ей в таком виде… предатель и трус… убийца!
— Ах, Господи, как же мне привести тебя в чувство?!
— А стоит ли? Не лучше ли сойти с ума и ждать? Тогда не будет ни горечи, ни страха… Или исчезнуть… Да, вот ответ!
Он крепче сжал револьвер, поднес к лицу — сталь тускло поблескивала, холодила губы.
— Уйдем вместе, Марци? — прохрипел Генрих, выстукивая зубами нервную дробь. — Сначала ты… Одним ударом покончим!
И развернул дуло в лицо Марцелле.
— Нет! Не смей! — завизжала она, острыми ногтями полоснув по запястью. Пламя прорвало кожу, перекинулось на постель. От неожиданности Генрих отпрянул и выронил револьвер.
— Ты спятил! — Мерцелла немедленно сдернуло покрывало, свернула в комок и принялась топтать его ногами, повторяя: — Перестань, перестань, перестань, Генрих!
Потом заплакала, в бессилии опустившись на ковер. И Генрих подсел к ней, уткнув мокрое лицо в ее колени и, кажется, заплакал тоже.
— Я больше не хочу… никого травмировать, Марци, — задыхаясь, говорил он, не заботясь о том, слышит ли его женщина. — И больше не хочу жить. Если отец считает… если все считают!.. что мне лучше умереть… я умру…
— Никто не умрет, — отвечала Марцелла, глада его по спине, плечам, щекотала жарким дыханием затылок. — Успокойся, слышишь? Хочешь, я сыграю тебе? Я буду играть все любимые песни… И мы выпьем вина… ты уснешь, мой золотой мальчик, и проснешься уже здоровым… и все будет хорошо, вот увидишь!
— Да, — сглатывая соль, повторил Генрих, и вытер лицо рукавом. — Все будет…
Поднявшись, тяжело прошел к креслу, снял со спинки впопыхах брошенный мундир. Из внутреннего кармана выпал футляр.
Единственное средство, усмиряющее дурную кровь. Лекарство от жизни.
— Сделай мне укол, Марци, — сказал, в бессилии опускаясь на кровать. — У тебя такие нежные руки…
И сначала следил, как белая смерть наполняет шприц, требовал: «Еще, еще!», а потом, когда в пузырьке ничего не осталось, просто прикрыл глаза и ждал.
Так ждет приговоренный на эшафоте. Теперь не страшно, правда? Теперь хорошо…
Теплая волна казалась изнуряюще бесконечной, и Генрих, все больше погружаясь на глубину, пожалел лишь о том, что Маргарита не увидит его на мессе.
— Скажи… — едва разборчиво вытолкнул он, захлебываясь словами и пеной, — что я ее…
И перестал дышать.
Глава 2.6. Буря грядет
Особняк на Лангерштрассе, затем Собор Святого Петера.
Дурное предчувствие настигло Марго, едва она сошла с подножки экипажа. Старый особняк недружелюбно поблескивал стеклами, точно корил ее за долгое отсутствие. На пороге — грязные следы и дверь отперта.
Она замешкалась, не зная, войти или броситься назад, кликнуть не успевший отойти фиакр, помчаться прочь — в полицию, а лучше в Авьенский университет, а лучше в Ротбург. Но грызло беспокойство за Родиона и Фриду.
Марго толкнула дверь и вошла, жалея, что оставила привычку носить с собой стилет.