— Послушайте, друг мой, — заговорил он сдержанно и четко, будто не его едва не задело выстрелом, будто играть со смертью казалось ему рутиной, и слова текли сквозь полыхнувшую огнем мигрени голову Генриха. — Возможно, я поспешил, пригласив сюда этих господ. Но время пустых речей прошло, да и сделанного не воротишь. К тому же, они не имеют никакого отношения к террористам и революционерам, как вы себе вообразили. Они хотят одного: служить вам. Помочь обрести то, что причитается вам по праву. Авьен отказывает в реформах? Начните с Турулы! Церковь чинить препятствия научным изысканиям? Чего проще, перенесите лаборатории к нам! Хотите сохранить империю? Прекрасно! Министрам все равно, где заседать: в Авьене или Буде.

— Но я авьенец, — возразил Генрих, борясь с накатившей болью. — Отец… ни за что не позволит…

— Так вы предпочтете бездействовать? — усмехнулся Медши, и его кривая улыбка, и особенный блеск в глазах, и легкое покачивание головой зажгли в Генрихе стыд. — Никто не говорит об убийстве, храни Бог нашего кайзера, нет! Пусть проживет еще двести лет, он и так полон энергии и сил, чего нельзя сказать о вас, друг мой. Вы растрачиваете себя, угасаете после каждой неудачи, и — маленькая Агнешка была права, — это убьет вас раньше срока. Готовы ли вы сдаться, в то время как народы Священной империи смотрят на вас в надежде и ожидают спасения?

Генрих оставался неподвижен. Слова забивали горло, точно камни, мысли рассыпались в пыль, и черная дыра в полу расширялась на манер воронки, засасывая в удушливую тьму, где полыхали зарева пожаров, где империя превращалась в руины, в пыль, где слышались выстрелы и крики: «Долой кайзера Карла Фридриха!» И в хорошо знакомом кабинете — квадратном и аскетичном, с едва поникающим сквозь портьеры алым отблеском, — над столом склонился побелевший старик.

— Подписывайте отречение, отец, — говорит кто-то, как две капли воды похожий на Генриха, наставляя на кайзера револьвер.

Рука старика дрожит, выводя неровные буквы на гербовом бланке. А снаружи беснуется и орет толпа:

— Да здравствует его императорское величество Генрих!

Он зажмурился и глухо застонал от непереносимой боли — пульсировала проклятая голова, сжималось сердце, и невыносимо, до одурения хотелось морфия.

— Не отвечайте сейчас, ваше высочество, — меж тем послышался тихий голос турульца. — Подумайте. Я понимаю, так тяжело решиться, но гнилой зуб нужно рвать без сожаления, с корнем. Мы дадим вам время до Рождества. А пока позвольте в знак личной симпатии и будущего приятного сотрудничества, которое, я уверен, не за горами, вручить небольшой подарок.

— Что это? — слабо спросил Генрих, принимая изящный обшитый бархатом футляр с его собственной монограммой.

— Пустячная и прихотливая вещица, — ответил Медши, отщелкивая крышечку. Футляр распался на алые половинки, явив маленький позолоченный шприц и флакончик, покрытый гравюрами. — Я знаю, вы ценитель пикантных удовольствий. И пусть моя родина не столь просвещена, как Авьен, но тоже понимает толк в моде. Ни один великосветский морфиноман не выйдет из дома без этого прелестного набора!

— Как? И вы… тоже? — проговорил Генрих, поднимая больной взгляд от гравюр, на которых нагие девицы возлежали во всевозможных развратных позах.

На миг в лице турульца промелькнуло удивление, но быстро пропало, и Медши со смехом ответил:

— Нет-нет, друг мой! Хоть я называю себя человеком современным, но, к несчастью, еще не заимел такой привычки.

— А я заимел, — сухо оборвал его Генрих. — И тоже к несчастью.

— Черная полоса закончится тем быстрее, чем раньше вы дадите ответ, — продолжая улыбаться, заметил Медши. И, блеснув угольными глазами, добавил с глубоким поклоном, явно смакуя слова: — Ваше величество!

Генрих не ответил. Захлопнув футляр, спрятал его в карман. Казалось, сквозь мигренозную пульсацию из-за двери просачиваются огненные сполохи и голоса:

«Слава императору Генриху! Пусть твой божественный свет озаряет империю! Авьен будет стоять вечно!»

Особняк барона фон Штейгер, Лангерштрассе.

Марго проснулась далеко за полдень, мучимая похмельем и стыдом. Родион еще спал. На улице неприлично громко кричали газетчики, потрескивал на морозе старый особняк, и баронесса, неестественно восприимчивая к звукам, вздрагивала от каждого шороха.

— Не понимаю, с чего так шуметь? — жаловалась она, ежась от жестких прикосновений смоченной в уксусе губки, которой растирала ее Фрида.

— Так Рождество на носу, — весело отвечала служанка. — Позвольте ручку? Протру еще вот тут… терпите, фрау, оно для здоровья полезно. Я заказала на рынке пушистую ель, сегодня к вечеру привезут, поставим в гостиной.

— У меня совершенно не праздничное настроение. Да и потом, я не вижу в том смысла.

— Так уж заведено, — пыхтела Фрида. — Христос родился, чтобы умереть за наши грехи.