Выходные проходят гораздо скучнее. Я часами могу сидеть на кухне, забывая о том, что рядом, в чашке, стоит кофе, который уже давно остыл. Я включаю любимую когда-то музыку с тем, чтобы начать разбирать слова, вдумываться в их смысл, но забываю об этом, поддаваясь каким-то своим грёзам, запускаю их по новой и так до бесконечности. Мне нравиться слушать как барабанит дождь по стеклу, как шумит ветер, заглушая собственный голос. Иногда я беседую сам с собою. Я представляю кого-то (под кем-то я каждый раз имею ввиду именно её, но никогда в этом не признаюсь!) рядом, кому интересно как прошёл мой день, что мне сегодня снилось, какую книгу я сейчас читаю — и именно с ним я делюсь всем наболевшим. Но даже будучи высказанной боль не уменьшается. Просто смиряешься и привыкаешь к ней. Она будто врастает в тебя и становится неотъемлемой частью естества, так, что без этой боли отказываешься верить собственным ощущениям, принимая их за наваждения. Как лёгок человек на обман.

Так как по ночам я сплю мало, то в выходные я компенсирую недосып дневным сном, после которого я весь день хожу, словно зомби — ни капли не отдохнувший, с одурелой от снов головой. Тогда я прибегаю к ещё одному спасительному средству — вечерней прогулке.

Когда я вдыхаю ночной воздух, то чувствую, что хмелею. А ещё это странное возбуждение, похожее на ребяческий восторг от купленой родителями давно желанной игрушки. Чувствуешь себя куда более свободным, чем при свете дня, расправляешь затёкшие крылья, стряхиваешь оковы предрассудков, от которых сводит уже не только тело, но саму душу. А двигаясь по ночному потоку, мимо слепых и гудящих от напряжения фонарей, спешишь невольно, боясь не успеть навстречу чему-то или кому-то. Всегда одно — разочарование несостоявшейся встречи. И слишком длинная дорога обратно, в ворох из мешанины всего давно отслоившегося, но не переставающего подавать отчёвливые сигналы жизни. Вот как будто зазвенела посуда на кухне, вот звук включённой воды, вперемежку со сквозняком лёгкий, едва уловимый аромат духов, стук в дверь, за которой никого. Наваждение и только. Даже приятное, без которого совсем край.

Я очень часто отключаю на весь день телефон. Мне и так особо никто не звонит, но тем самым я как будто ещё надёжнее прячусь от внешнего, готового каждую секунду ворваться в мою жизнь и смять её, подобно тряпичной кукле. Этого я допустить просто не могу, а потому продолжаю усиливать оборону, посредством всё дольшего отключения от реального мира, посредством виртуального диспетчера. Странно, очень странно всё это. Я один ловлю себя на мысли, что нахожусь в дурдоме, когда люди всё чаще общаются не друг с другом, а посредством телефонов и прочих гаджетов, хотя бы потому, что это удобнее. Но удобнее, не значит необходимее. Это давно превратилось в привычку, в блажь, в оправдание вложенных средств, но никак не в обходимость. По мне, так достаточно пары звонков в месяцев. Но вместо этой пары сыпятся тонны текста, ненужных, тревиальных слов и уже ставшие немного механическими эмоции, которые теряют в искренности в силу заеженности и стёртости. Да, это прогресс, с этим должно считаться. Но только кроме пустоты от этого соблаговоления сказать общения ничего не остаётся. Чтобы это всё значило?

Капающие, промасленные звёзды. Ночь мешает сны с явью так, что перестаёшь понимать что есть что. А в сущности всё равно. Лишь бы чувствовать, осознавать, цепляться и карабкаться выше, до самых бескрайних гор, где спрятана от всех любопытных глаз полянка, пропитанная солнечным светом. Мне кажется, нет, я почти уверен в этом, как в самом себе, что встречу тебя там. Непременно встречу, и тогда уже найду что сказать, а не промолчать как тогда, отпустив и смирившись с утратой.

Капающие, промасленные звёзды. Ночь мешает сны с явью так, что перестаёшь понимать что есть что. А в сущности всё равно.

Всё мы, подобно слепым, идём на свет. И не так важно от чего или кого он исходит: от тусклой ли звезды, робко разгоняющей ночной мрак, от чуть покосившегося от снега фонаря, в приюте которого мрачные мысли не так сильно гложут сердце или же от человека, который вдруг ушёл, но оставил по себе яркое солнце, света которого, кажется, хватит, чтобы осветить самые тёмные уголки души.

***

Мне нравилось смотреть как она танцует. Этому занятию она отдавалась беззаветно, словно в самом танце была заключена жизнь и если вдруг остановиться, то вместе с этим остановиться и сердце, которое не сможет после этой феерии чувств, эмоций и смыслов найти мало-мальский повод биться. Именно в танце, когда мы робко кружились под популярный хит, я понял, что окончательно потерял голову.

Для меня она всегда была ребёнком, даже несмотря на едва ли заметную разницу в возрасте. Я был всего-то на пару лет старше. Её хотелось оберегать, защищать, радовать, смешить, крепко прижимать к себе и не отпускать, заслонив тем самым от всякой боли. Я не просто обрёл человека, но нашёл в ней смысл самой жизни, не только своей, но и всякой другой, как триумф чего-то вечного, незыблемого, о чём и не скажешь простыми словами, а только разве почувствуешь, прикоснувшись к этому сердцем. Это походило на восторг, от которого, право, хочется задохнуться. Она же, как квистинстенция всего того торжества, мне казалось чем-то неземным, воздушным, каким-то сладким миражом, который вот-вот исчезнет, стоит только невольно моргнуть или отвести на миг взгялд. Но это всё было напрасным страхом. Она не исчезала, да и я не хотел смотреть никуда, кроме как на неё, силясь очтего-то запечатлеть в памяти эти её бездонные глаза, которые так часто теперь вижу во сне. А бывает даже встречаю среди прохожих, но приглядевшись понимаю, что обознался.

Не думал никогда, что так сильно влюблюсь. Вся эта романтика давно перестала меня трогать, после того, как я несколько раз больно обжёгся. Отношения перестали меня ни то что радовать, но даже раздражать. И вдруг в моей жизни появилась она, как будто что-то щёлкнуло и всё стало иначе. Я впервые за несколько лет стал искренне улыбаться. Что-то невоообразимое происходило со мной рядом с ней, не иначе.

Но как это часто бывает, счастье было недолгим. К счастью вообще нельзя привыкнуть. Только начинаешь привыкать, как оно тут же упорхает от тебя, подобно бабочке. А тебе только и остаётся, что гнаться за ней с сачком, пусть эта погоня и займёт целую жизнь.

Свобода современного человека, а если называть всё своими именами, раба, определяется всего лишь длиною цепи, более короткой или, напротив, более длинной, на которую его сажает ни кто либо, а лишь собственное невежество.

***

Реальность, буквально напичканная прямыми линиями и испещренная острыми углами не оставляет на мне ни единого живого места. Я боюсь, что эта реальность однажды проникнет и в мои сны. Тогда мне точно конец.