– И вот они оба - и Вильгельм, и Фридрих - уже получили приходы. Ты можешь иронизировать сколько тебе угодно, но они живут честной, достойной и счастливой жизнью.

– Отец, - сыну хотелось рассмеяться, но он понимал, как это было бы неуместно здесь, в этой обстановке, - неужели ты можешь представить меня в сутане?

– Ты знаешь, - сурово глядя ему в лицо, сказал отец, - я никогда не был религиозным фанатиком, но честно скажу: лучше сутана, чем этот шутовской шарф.
– Он презрительно ударил тыльной стороной ладони по свисавшему на грудь красному концу.

Сын поправил шарф, с нарочитой старательностью разгладил его, насмешливо проговорил:

– Поздно, отец, поздно. Я уже не стану пастором, никогда не надену сутану...

– Не смей паясничать!
– полушепотом, чтобы не услышали прохожие, воскликнул отец.
– Дело вовсе не в сутане. Перед тобой в жизни открывалось много иных прекрасных дорог. Они открыты еще и сейчас. Посмотри на своих школьных товарищей: Вурм стал филологом, Фельдман - юристом, Вильгельм Бланк - коммерсантом, Рихард Рот - уже фабрикант... А ты с твоими способностями то как вол работаешь в газете на этого Маркса, то по его же наущению, подобно школяру, носишься по баррикадам, украсив себя дурацкой тряпкой...

– Фридрих!
– донесся с моста голос Хюнербейна.
– Нам пора! Нас ждут!

Энгельс поднял руку в знак того, что слышит, что понял, что скоро идет, и, повернувшись снова к отцу, сказал:

– Во-первых, ты не можешь отрицать, что в двадцать пять лет, когда никто из моих сверстников еще не повторил ни один из подвигов Геракла, я уже издал довольно серьезную книгу...

– Кому нужна твоя книга!
– выпалил отец, словно только и ждавший упоминания об этой книге.
– Ты пишешь в ней о том, что умным людям давно известно, а дураков никогда не заинтересует. Эксплуатация! Нищета! Бесчеловечность! Кто об этом не знает? Но разве есть какие-нибудь иные пути создания современной промышленности и развития торговли? Да все цивилизации мира держались на этом! А твои пророчества, твои уверенные предсказания о том, что завтра или послезавтра настанет золотой век... Господи, как это все наивно и нелепо! Ты не понимаешь даже меры своего непонимания жизни. А главное - какое дело тебе, немцу, до положения рабочего класса в Англии? И до английской буржуазии тоже...

– Я бил по мешку, но имел в виду осла.

– Это поняли все, - отмахнулся отец, - всем ясно, что ты хотел сказать и нам, немецкой буржуазии: вы так же отвратительны, как англичане, только менее опытны и искусны, чем они. Но...
– Отец, видимо, сбился вгорячах с мысли и, не зная, как кончить фразу, еще раз досадливо махнул рукой.
– Уж лучше бы ты, Фридрих, продолжал писать стихи, чем такие книги. Право, там у тебя кое-что получалось.

– Да-а, - с ироническим сожалением протянул сын, - я упустил великолепную возможность стать первым поэтом Бармена... Не думаю, чтобы мои стихи раскупались нарасхват, но определенный сбыт они, конечно, нашли бы, так как всегда существует и даже постоянно растет вместе с ростом населения потребность в клозетной бумаге.

– Ты то же самое, бесстыдник, думаешь и о своих занятиях музыкой?

– О моих хоралах? О моем пении? Да, приблизительно то же самое... Я, отец, рожден не для музыки и не для стихов. Вот ты в свое время вытащил красный шар, и это сделало тебя богатым фабрикантом. Твоя судьба - красный шар, а моя - красный шарф.

– Ты всегда умел хорошо сказать, - сразу как-то сникнув, видимо поняв наконец всю бесполезность разговора и устав от него, произнес отец.

– А на прощание, - сын старался придать своему голосу как можно больше мягкости и добродушия, - я прошу тебя никогда не касаться наших отношений с Марксом. Ты о них ничего не знаешь.

– Как это не знаю!
– вдруг снова оживившись, возразил отец.
– Разве ты не отдал ему гонорар за свою книгу?

– Ну, отдал, хотя не понимаю, откуда тебе это известно.

– И разве это не доказывает, что ты на него работаешь?

– Здесь, отец, ты ничего не понимаешь. Ничего.

– Как бы то ни было, а когда кончится вся эта заваруха, я отправлю тебя в Манчестер, подальше от твоего дружка.

Сын ничего не ответил. Коротко и отчужденно они пожали друг другу руки и разошлись. Уже от моста Энгельс оглянулся и увидел, что отец, изменив свое прежнее намерение, направился не в церковь, а домой. Видимо, с той смутой и болью, что породила у него встреча с сыном, он не хотел сейчас беседовать с богом.

Уже взобравшись на баррикаду, с самого верха, Энгельс еще раз поискал глазами отца и, найдя, едва поверил себе: старик опять передумал и теперь шагал уже к церкви. Тут было чему изумиться: ведь отец никогда не менял так быстро свои решения.

Фридрих Энгельс-старший одним из последних пришел в церковь. Пройдя на свое обычное место в первом ряду, он всю службу так истово, горячо и сосредоточенно молился, что все невольно обратили на это внимание, но никто не знал, что его молитва была о спасении блудного сына.

На понедельник, 14 мая, Мирбах назначил общий сбор боевых отрядов, чтобы составить наконец ясное представление о вооруженной силе восставших. Ландвер и гражданское ополчение еще накануне явиться отказались. Значит, придут, главным образом, рабочие. Сколько же их?

Местом сбора было выбрано пригородное село Энгельнберг. Отряды должны прибыть туда в восемь утра. По договоренности с вечера Энгельс в начале восьмого заехал за Мирбахом, и они вместе отправились. Но едва миновали ратушу, как сзади донесся знакомый голос: