– Божественный запах.

Став за спиной подруги, он опустил тяжёлые ладони на её плечи и слегка погладил пальцами.

– Я тебя люблю, Лёшка. Чтобы я без тебя делал?

Леля вымученно улыбнулась, сосредоточившись на руках, придавивших её к сиденью так, что согнулась спина.

– Естественно, сдох бы с голоду, – напомнила она его же слова и склонила голову, касаясь щекой тыльной стороны кисти Германа.

После ужина Лёля вымыла посуду, упаковала в пластиковые контейнеры оставшиеся стейки, получила лёгкий благодарственный поцелуй в губы от сытого хозяина, ещё одно признание в любви и натянула влажное пальто.

Герман не предложил остаться, хотя за окном вечер уже переродился в ночь, а погода всё так же оплакивала заканчивающиеся праздничные каникулы. Лёля застопорилась у порога, давая возможность её остановить, но Герман уже вернулся к телевизору и выкрикнул из комнаты:

– Пока, малыш. С младшей группой я уезжаю в Ставрополь на несколько дней, и уже по тебе скучаю.

– Удачи. Порвите там всех, – искренне пожелала Лёля, зная, как трясётся Герман над своими подопечными и сколько сил вкладывает в подрастающих волейболистов.

Она натянула шапку и, вставив в уши бусины наушников, покинула квартиру.

Домой шла другой дорогой, нарочно сделала крюк, чтоб пройти вдоль железнодорожных путей. Дождь прекратился, но теплее от этого не стало; воротник кололся мокрой шерстью, в сапогах ощутимо хлюпало, но Лёля погрузилась в размышления о мелькнувшем в зеркальце взгляде. Больше месяца «сандалики» не проявляли себя, и она почти поверила в собственную нормальность. И вот опять видит в отражении то, чего нет и не может быть.

Лёля бросила в сторону блестящих рельсов угрюмый взгляд. Металл сверкал в темноте хищно и насыщенно, словно лезвие ножа, отражая неясной тенью силуэт самой Лёли. Песня в наушниках закончилась, и случайный выбор выдал очередную песню корейской мальчуковой группы. Послышалось непривычное звучание незнакомых, рванных слов, будто солисты задыхались и торопились пропеть как можно больше предложений в установленный отрезок времени. Пристрастие к молодёжной группе Лёля считала постыдным, плейлист в её телефоне охранялся, как завещание миллионера, даже близкие подруги не знали, что помимо серьёзной, подобающей её возрасту музыки, Лёля слушает корейскую попсу.

Добавив громкость, она ускорилась, намеренно попадая в такт песне. Мыслями овладело странное оцепенение, ворочались они неохотно и медленно, будто каменные валуны, сквозь прорехи между ними ручейками просачивалась горьковатая обида на Германа, сверху подсыхающими лужицами поблёскивали раздумья о завтрашнем рабочем дне, но довлеющими, грозящими словно цунами накрыть сознание Лёли, были картинки из детства и «чёртовы сандалики».

Первое детское воспоминание, оставившее ощущение начавшейся шизофрении и одновременно пробудившее в Лёле буйную фантазию, относилось к седьмому дню рождения, точнее ко дню после него. На праздник имениннице тётя подарила шикарную куклу, ростом с саму Лёлю. Это чудо называлось Зоя, имело копну блондинистых кудрей, и было наряжено в белое платье с рюшами и горохом по всей ткани. Нина Валерьевна сразу же окрестила куклу пустой тратой денег и пылесборником, а Лёля влюбилась в неё, назначила старшей сестрой, которую ей всегда хотелось иметь.

Лёля не играла с Зоей, а включила её в свою жизнь на правах живого существа, делилась идеями для игр и спрашивала советы.

Мама целый день наблюдала за их общением, мрачнея с каждым часом всё больше. Вечером Нина Валерьевна заглянула в комнату дочери, чтобы позвать на ужин, но замерла у порога, увидев странную картину: Лёля сидела на кровати, куклу устроила рядом, прикрыла её ноги пледом, под спину подложила единственную в комнате подушку. Она читала Зое книгу. Спотыкалась, длинные слова не заканчивала, заменяла другими, начинающимися на те же буквы, и весело смеялась, якобы получая от куклы остроумный и крайне весёлый ответ.

Нина Валерьевна качнула туго стянутым на затылке узлом волос и пригладила вырвавшуюся на свободу прядь.

– Тебе семь лет. В этом году ты идёшь в первый класс.

Лёля оторвала вдохновенный рассеянный взгляд от книги и перевела его на хмурое лицо мамы. Она ещё не поняла, к чему клонит родительница, но по тону догадалась, что она чем-то недовольна.

– Да-а, – протянула она.

– Об учёбе думать нужно, а не в куклы играть.

– Я и не играю. Зоя моя подруга.

Лёля не заметила, как это произошло – Нина Валерьевна впадала в ярость без переходов, разгораясь как бенгальский огонь за считаные секунды. В два шага она пересекла комнату, стянула куклу за ногу с кровати и небрежно отбросила в угол к другим игрушкам.

– Это кукла, – Нина Валерьевна не повысила голос, но теперь в нём звучала едва сдерживаемая злоба, отразившаяся в глазах и порывистых движениях. – Ты хочешь, чтобы в школе тебя дразнили сумасшедшей? Чтобы тыкали в тебя пальцем и задирали все, кому не лень?

Лёля хотела отрицательно покачать головой, но случайно кивнула и тут же испугавшись своей ошибки, энергично замотала головой так, что в глазах зарябило.

– Не хочу.

– Будут, – уверенно заключила Нина Валерьевна. – Если ты не прекратишь вести себя как сумасшедшая, обязательно будут. Пора немного повзрослеть. Тебе уже не пять лет, ты будущая школьница, и ответственность у тебя теперь будет большая. Теперь по тебе будут оценивать мои успехи, как педагога. Будь добра соответствовать статусу дочери завуча.