Папа поскреб костяшками бледных пальцев ребра под левым соском и улыбнулся.

– Подогрей араки, - попросил он маму. Значит, пора за стол. Ритуал.

Обычно мы ужинали на застекленном балконе. У стены, под горящим плафоном, вокруг которого роилась мошкара, стоял мой гусарский диван, в углу, возле буфета, буржуйка, рядом - тумба с телевизором. За столом было тесно, но уютно. Посреди стола дымились пироги с сыром. Младшая сидела в дальнем конце и уплетала за обе щеки, периодически отхлебывая из блюдца горячего чаю. Ее черные как смоль волосы разметались по плечам. Мама подогрела над газовой горелкой араку в эмалированной кружке, следя, чтобы она не закипела, иначе потерялся бы вкус, осторожно наполнила бычий рог и передала его отцу. Тот произнес тост и медленно процедил сквозь зубы горячий напиток.

Вышла обернутая пледом бабушка в обнимку с дядей Бено, врачом, другом отца. Она жаловалась ему на сердце и на плохой сон. Дядя Бено щупал ее пульс и смотрел куда-то ввысь, улыбаясь в усы. Толстые линзы очков поблескивали на свету. Волосы у него были зачесаны с затылка и казались накладными.

– Все нормально, джичи, - сказал он, - продолжай принимать седуксен.

– О, Бено, - оживился папа, - садись с нами ужинать.

– Мне чаю покрепче, больше ничего - худею.

– Почему не женишься, Бено?
– поинтересовалась бабушка.

– Работы много, джичи, - отшутился тот.
– Вот дом дострою, тогда посмотрим.

– Без семьи плохо, - резюмировала бабушка.

Все расселись за столом и принялись за ужин. Разговор протекал непринужденно: обсудили последние городские новости, затем речь зашла о поэзии. Отец с Бено стали декламировать Галактиона Табидзе и с воодушевлением обсуждать вокальную структуру его стихов, которая никак не поддавалась художественному переводу.

– Леонович достигает приличного уровня версификации, но в ущерб смыслу, - говорил дядя Бено, блуждая линзами в небесах.
– "Колеблясь, шел пирамидальный слон сквозь призрачную взвихренность и взвитость" - возможно, и не плохие стихи, но это не Галактион. "Кари-крис, кари-крис, кари-крис, потлеби-микриан-кардакар..." - вот Галактион.

– Ты прав, - согласился папа.
– Ахмадулина - прекрасный поэт, но ей категорически нельзя переводить Табидзе, ей вредит собственный талант. Переводчиком Галактиона, впрочем, как и переводчиком нашего Коста, нужно родиться, иначе, как в случае с Леоновичем и Ахмадулиной, будут получаться неплохие вариации на тему оригинала.

В общем-то, они позировали перед мамой и бабушкой, выпендривались, но слушать их было интересно.

– Между тем есть немало примеров настоящего переводческого мастерства. Скажем, "Le voyage" Шарля Бодлера в переводе Марины Цветаевой, - блеснул эрудицией дядя Бено.
– Признаться, это шедевр, только так и надо переводить стихи.

– Наш Коста или Илас не хуже твоего Бодлера, просто не родился еще переводчик, - сказал папа и отхлебнул горячей араки.

– Никто не спорит, - сказал дядя Бено.

Воцарилась тишина.

– Папа, - вдруг очень серьезно заявила Жужу, - я только что прочитала "Собор Парижской Богоматери" Виктора Гюго. Скажи, зачем нужны книги, если они заставляют плакать? Что нужно этим писателям?

Отец с дядей Бено растерянно переглянулись. Наконец нашелся папа:

– Да ничего не нужно. Они пишут, потому что не могут не писать.

– Это что, болезнь такая?
– переспросила она.

– Да, - кивнул дядя Бено.
– Что-то вроде флюса. Пока не вырвешь зуб, боль не отпустит.

Я вытаращил глаза: каждый день папа садится за машинку, значит, он все время мается зубами.

– Пап, покажи зубы, - полезла ему пальцами в рот Залинка.

– Ну-ка прекрати немедленно, - строгим голосом сказала мама, - как тебе не стыдно, ты же большая девочка.

Дядя Бено заразительно расхохотался.

– Зачем же заставлять страдать других? Зачем делать из Квазимодо урода? Неужели нельзя было сделать его красивым, как Фэба, чтобы Эсмеральда полюбила его, и они были бы счастливы?
– не унималась Жужу.

– Тогда было бы неинтересно, - возразил отец.

– А кто такой Фэба?
– поинтересовалась Залинка.

Жужу бросила на нее уничтожающий взгляд, дескать, мала еще задавать подобные вопросы.

– Ой, ой, ой, какие мы умные!
– вступился я за младшую сестру.

– Пошел к черту!
– парировала она, и я дернул ее за косичку.

– Вопрос довольно серьезный, - сказал дядя Бено, сербая чай.
– Дело в том, что в каждом конкретном произведении есть замысел, идея, и все персонажи должны подчиняться идее, в противном случае это не более чем макулатура.

– Лично я предпочитаю романы со счастливым концом. И мне все равно, какая там идея, лишь бы никто не умирал.

– Знаешь что, давай закончим ужинать, пойдем погуляем и спокойно поговорим обо всем, - предложил отец.

– А как же я?
– Волна ревности захлестнула меня.

– Ты пойдешь уроки учить, - сказала мама.

...Проектор все еще трещит, пленка рвется в очередной раз, а бобины крутятся вхолостую, но я не выключаю его. Я знаю наизусть этот старый фильм, знаю до последнего микрона: сейчас появится мальчик с плавательным кругом на поясе, всхлипывающий на ходу, а за его спиной, прислонившись к дереву, юноша с крепким торсом распахивает и запахивает рубашку, люди в панамках разложили телеса на горячем песке, и море штормит. Медленно погружаюсь в мучительный сон, и мне снится бесконечность в виде пульсирующей картофелины, и странное ощущение оскомины во всем теле...