– Это в длину, вдоль речки. А вбок - шаг ступи и кончилось...- и решительно свернул с дороги на узкую тропу, протянувшуюся между домами и ведшую в никуда, по мнению местных жителей: две случайные свидетельницы этого необдуманного рывка в сторону усмотрели в нем нечто невиданное и отнеслись к нему с очевидным изумлением. ( Жизнь здесь, как выяснилось потом, была вся рассчитана и расписана до мелочей: обычные маршруты пешеходов - и те не подлежали изменению без явной на то необходимости. Уже то, что они шли среди улицы, нарушало негласные законы уличного движения: середина, как известно, оставляется пьяным, чтоб не сваливались на обочину.) Кузьма Андреич на что был занят собой и беседой с нею - и то заметил вызванное ими смятение умов и живое неодобрение:

– Подумали, наверно, бог знает что. К этой бабе только я один и хожу. Никому в голову не придет, что можно камням поклоняться. Я своим оглоедам толкую: опишите ее, статью с вами сообразим, тиснем в областной газете: у меня там знакомый есть, в культурном отделе - обо всем уже договорились, да никого сподвигнуть не могу, им эта статья нужна, как мне трактор: заставить - и то не удается. Русский человек такой - не захочет, так ему родной отец не прикажет: обязательно просаботирует, просачкует да проленится. Отвращение у него к белому листу бумаги. Да и к заполненному тоже... Вы, надеюсь, не такая?

– Да нет. Люблю письма писать. А еще больше - получать их.

– Оно и видно. Я учеников за версту чую... Наверно, и стиль свой есть?..- Но на этот вопрос она отвечать не стала: не то поленилась, как его ученики, не то решила, что они все же не на уроке.- Один нашелся,- припомнил он.- Лешка Семкин. Взял где-то описание памятника танкисту и списал все, до запятой единой. Хотел, говорит, приятное вам сделать...

Каменная баба была видна издали. Во вросшем в траву продолговатом, поставленном на попа валуне не сразу можно было угадать изваяние первобытной женщины: древнее изображение и тесалось когда-то в самом общем и бесформенном виде, и с течением времени окончательно выветрилось, стерлось, сгладилось и погрубело. Лишь в верхней части угадывалось подобие черт лица, а в средней - двух параллельных или чуть раскосых грудей, свисавших до земли: если это и была женщина, то вышедшая в степь роженица, мать-одиночка, но никак не искусительница, не искательница приключений.

Ирина Сергеевна поежилась.

– Похожа на снежную бабу,- сказала она вслух, подавляя в себе неуютное чувство.- С тех пор, наверно, и лепят.

– Верно,- согласился учитель и мысленно поставил ей пятерку за сообразительность.- У вас исторический подход. Это самое трудное. Темное дело - история. Кто тут раньше жил? Амазонки, может быть? Завоевали их - и с тех пор баб не только лепим, но и воюем с ними?.. Россию не понять без этого. Слишком уж разрывает нас на части.

– Вы и это опубликовать хотели?

– Да нет уж, куда нам, с грязной рожей да в калашный ряд? Пофантазировать бы да помечтать на досуге...

Странная это была экскурсия. Было около пяти-шести часов пополудни; солнце садилось, освещая выгоревшую за лето (шел август) степь покойным, нежарким, миролюбивым пламенем; в стороне осталось вытянутое как по веревке Петровское, которое отсюда было видно на большом его протяжении: так, надо иногда отойти в сторону, чтобы разглядеть отрезок жизни; рядом стояла каменная баба: безликая и безгласная участница истории, а в шаге от нее учитель, который тоже метил в ее пророки и свидетели.

– Как она вам?- спросил он.- Впечатляет?

– Впечатляет, конечно... Когда сама такая...

– А мы все такие... Пошли?..

И разделив с ней тяжесть этого сомнительного комплимента и сказав его таким тоном, будто в простой фразе воплощалась одному ему ведомая и ясная истина, Кузьма Андреич, хоть и перешел с ней на "ты", но утратил, кажется, интерес к ее персоне, притих, призадумался, озаботился чем-то и стал глядеть на сторону: мимо Ирины Сергеевны и мимо самого Петровского. Они вернулись к главной улице: присмиревшие и чуть-чуть понурые - как два любовника после свидания, не удавшегося по вине оплошавшего ухажера...

Возле ее нового дома, прощаясь, он снова оживился, решил подсластить пилюлю, нарисовал радужные перспективы:

– Завтра приступаете к работе? Я думаю, все хорошо будет: вы и сами не промах и помогут при случае... Вы ведь нашенская... Надо будет собраться, возобновить прежние традиции. Тут есть несколько человек, с кем можно посидеть вечерок, почесать языки. Зачинщика нет, кто б провернуть все мог, но и это поправимо. Надо самим подумать: как сорганизоваться... Не надоел я вам за вечер?

– Что вы, Кузьма Андреич? Наоборот, жду продолжений...

Он почувствовал в ее словах подвох (который если и был в них, то попал туда совершенно случайно, без умысла с ее стороны), наградил ее последним недоверчивым взглядом, расшаркался на облысевшей траве возле калитки и молча удалился. Она не вполне поняла его, но не стала ломать голову, поднялась на крыльцо. Ее новая хозяйка Татьяна, угадывая мимолетное недоумение на ее лице, отнеслась к Кузьме Андреичу с фамильярностью и даже насмешкой: