— Вот скажи, тебе самому нравится такая работа? — без сарказма обратился к «оператору» Даня. — Молодой парень, вся жизнь впереди. А ты стоишь тут и занимаешься какой-то ерундой. На камеру нас записываешь… скажи, ты всерьёз думаешь, что вот эта безобидная девочка, — Даня показал на Дашу, девушку Макса, — может быть опасной экстремисткой? Или вот эта? — он показал на Злату.

Парень что-то невнятно пробормотал и пожал плечами, мол, что поделать, не мы такие, жизнь такая.

Добившись наконец от дежурного злосчастной бумаги, ребята устроили пикет у дверей отделения. Написав на листе А4: «Нас не запугать!», по очереди держали его в руках, высоко подняв над головой. По очереди, потому что, во-первых, было холодно, во-вторых, долго стоять с поднятыми руками тяжело. На другом листе написали: «Соблюдайте свои законы», и сфотографировали эту надпись внутри на фоне дежурки.

Когда настала очередь Захара, он тоже взял плакат и поднял его повыше, чтобы было хорошо видно, в том числе Максу, который выглядывал из окна. Примерно через минуту руки стали наливаться свинцом. Но опустить плакат — ни за что! Захар вспомнил поэта Александра Бывшева, на которого завели пять уголовных дел, лишили работы и элементарных средств к существованию за стихи с критикой власти. Нет, надо стоять, хотя бы ради него!

— Руки скоро устанут, — цинично «предостерёг» проходивший мимо полицейский, работавший в этом участке.

— Не устанут, — заверил Захар и додумал: «Пока хватит времени вспоминать имена политзаключённых и жертв режима, то есть, как минимум до утра… Сенцов, Кольченко, Гриб, Балух, Клых, Шур, Карпюк, Шевченко, Павликова, Третьяков, Дмитриев, Политковская, Эстемирова…»

Так он стоял, пока Жора не отобрал у него плакат и на силу не отправил в участок греться.

Макса отпустили поздним вечером, намного превысив регламентированный законом максимальный срок задержания в три часа. Как оказалось, ему пришили «всего лишь» административку, а эшник, говоривший про уголовное дело, пытался «брать на понт».

— Ну что там было? — налетели ребята на Макса с расспросами.

— Сотрудничать предлагали, — сказал Макс. — Даже деньги обещали, а взамен — сливать других ребят и рассказывать им о наших планах. Я, естественно, отказался. Из камеры слышал, как вы тут кричали лозунги в мою поддержку. Огромное спасибо, ребят.

— У нас в каждом штабе камера установлена, — сказал Жора. — Надо будет запросить запись у федерального штаба, выложим на ютуб, и, если что, потом как доказательство пригодится в ЕСПЧ.

Зуброва отпустили чуть попозже. Планы штаба насчёт 28-го, конечно, несмотря на облаву, оставались прежними.

26 января, уже под покровом ночи, часов в одиннадцать, Захар и Герман пошли в очередной «рейс» с листовками на Столетье. Но в этот раз удача отвернулась от них. Они успели «обработать» только один подъезд, а на выходе их «приняли» — двое патрульных с автоматами шли прямо навстречу, и бежать было поздно. За углом невесть откуда нарисовался полицейский «бобик», которого, когда напарники выбирали дом, и следа не было в окрестностях.

— Добрый вечер, молодые люди, сумочку открываем, показываем, — вежливо попросил полицейский. — И рюкзачок, пожалуйста. — Это он уже персонально Захару. — Так-так, что тут у нас… Февральный. — Он включил рацию: — Пятый, пятый, это шестой, у нас тут двое с листовками. Написано «Февральный», был приказ всех таких проверять. Вам придётся проследовать с нами в отдел…

Захара и Германа посадили в компактную клетушку, заменявшую полицейскому джипу багажник. Чтобы поместиться в неё, им, а особенно Герману, который был немного повыше ростом, чем Захар, пришлось сгибаться в три погибели. Кое-как примостившись на двух узких, низких металлических лавчонках, Захар и Герман невольно упёрлись коленями друг в друга. Когда за ними захлопнули дверь и они погрузились во мрак, места в каморке больше не осталось, то есть вообще, ни одного кубосантиметра. Клетушка была такая тесная, что казалось, она предназначалась для транспортировки не задержанных, а Златиной кошки.

— Герман, пока есть время, и нас ещё не привезли в отделение, звони всем, чей номер у тебя есть и кому сможешь дозвониться, бей тревогу, — попросил Захар, и напарник принялся выполнять его поручение. Проблема была в том, что в такое позднее время многие ребята могли уже спать.

Захар пожалел, что оказался в этой каморке не с Машей, которая, помимо прочих достоинств, обладала к тому же довольно пышными формами, и им, чтобы поместиться сюда, пришлось бы вплотную прижиматься друг к другу.

Естественно, их повезли не в тот отдел, где держали Макса и Зуброва, а в местный, на Столетье. Когда активистов завели в «парадную», то поставили у стены, забрали вещи и унесли в другую комнату на досмотр. Захар услышал, что на улице происходит какая-то перепалка. Один голос очень сильно «вспылил», а другой его как будто пытался успокоить. Минут через пять внутрь ворвался полицейский, которому, по-видимому, принадлежал первый голос. Наверное, он курил на улице, а тут ему сообщили про приезд задержанных. Он подбежал к Захару и Герману и начал обвинять их в том, что они «продались» врагу.