Угу, сделала, хмыкнула я про себя, но в ответ только кивнула. Она собрала сумку, тетрадь положила на учительский стол и, попрощавшись – вполне вежливо, кстати – направилась к дверям.

– Ну так вот… – продолжила она, очевидно, прерванный моим появлением разговор. – Володька должен был приехать на майские праздники, но у него там бурный роман…

– Роман? – переспросила Света Дударева.

– Ага, влюбился. И ехать сюда теперь ни в какую не хочет…

Обе вышли из кабинета в коридор, и уже оттуда донеслось:

– Ой, слушай, я забыла, что тебе Володька нравился. Но у тебя же уже всё? Целый год ведь уже прошёл…

Я застыла на пороге не в силах пошевельнуться. Внутри стало пусто и холодно. Сердце как будто превратилось в кусок льда. Какое-то время спустя вернулась Ольга Фёдоровна и застала меня почти на том же месте. Я лишь отошла на пару шагов в сторону, да привалилась спиной к стене.

Ольга Фёдоровна о чём-то спрашивала, и я даже отвечала, правда, на автомате, не вдумываясь. И, видимо, невпопад, потому что она вдруг обеспокоилась, принялась меня тормошить и в конце концов отправила домой. Кажется, я соврала ей, что голова у меня болит. Или не голова? Неважно. На самом деле, тогда никакой боли почему-то не было. Был шок, оцепенение, пустота. Я пыталась переварить услышанное и… не получалось.

Боль пришла потом, на следующее утро. Она колотилась в горле, сдавливала грудь, пульсировала в висках безжалостной мыслью: он забыл меня, он влюбился в другую? До конца ещё не верилось, время от времени пробивалось сквозь гудящий рой мыслей: да не может такого быть!

Два дня я ходила сама не своя. Всё думала и думала над словами Нади Шевцовой. Может, она что-то напутала? А, может, вообще назло ляпнула? Она ведь противная и меня терпеть не может. Вдруг она знает про нас и специально сообщила? Однако Володя говорил, что с сестрой он ничем не делится и вообще они мало общаются. Да и эта её фраза про роман предназначалась не мне, я, можно сказать, случайно услышала.

 Эти терзания и метания совсем меня измотали. То я хваталась за малейшую надежду, то, наоборот, меня засасывало отчаяние, и сердце… оно то дрожало, то замирало, то сжималось в тугой болезненный комок.

В конце концов, я уговорила себя просто подождать пару дней. Когда мы в последний раз созванивались, в начале марта, Володя обещал, что всенепременно приедет на майские праздники. А раз обещал – значит, действительно приедет. Вот тогда и поговорим. Если у него кто-то есть, он так и скажет, юлить не будет, не в его это характере. Вот только как я вынесу такое, если это правда?

Эти два дня дались особенно тяжело. Я постоянно была на взводе, подолгу не могла уснуть. Из рук всё буквально валилось. Очень хотелось плакать и чтобы вообще никто меня не дёргал.

Я очень ждала приезда Володи и, в то же время, очень боялась.

Первого мая я и вовсе сидела весь день как на иголках. С самого утра ждала… На демонстрацию не пошла. В общем-то, меня никто строго-настрого и не обязывал, разве что можно было Ольге Фёдоровне помочь с её восьмиклашками. Но я не могла – вдруг Володя придёт сразу утром?

Когда вечером к нам наконец постучали, я опрометью кинулась к двери так, что чуть дядю Гену с ног не сбила. Но это оказалась соседка. Попросила градусник, стала жаловаться на самочувствие, на разбитый градусник, на что-то там ещё – я даже слушать не стала. Позвала маму и удалилась к себе.

А Володя так и не пришёл. Я, хоть и расстроилась ужасно, нашла ему оправдание – первый день он наверняка захотел побыть с семьёй, с родителями, тоже ведь давно их не видел. А вот завтра…

Но и следующий день прошёл впустую. Ни его самого, ни звонка, ничего...

А на третий день у меня и вовсе опустились руки. И всё же я набралась решимости и позвонила Шевцовым. Трубку взяла его мать, Галина Ивановна. Меня по голосу она, конечно, не узнала. Поинтересовалась даже, кто его спрашивает. Я замялась и ответила:

– Одноклассница. Бывшая.

– А-а, – протянула она скучающе. – Ну так Володя же в Новосибирске. Он там учится. Ну и живёт теперь там.

Я, кажется, даже забыла попрощаться. На деревянных ногах поплелась домой. Как же больно! В сто раз хуже, чем в прошлом году, когда он дружил с Архиповой, а меня не замечал. Тогда, во всяком случае, он меня хотя бы не обманывал и не предавал…

***

Когда закончились чёртовы майские праздники, которые для меня стали пыткой, я выцепила в школе сестру Шевцова. Наплевав на всякие «кто что подумает, кто что скажет», вызвала её с урока, отвела в сторонку и спросила прямо в лоб, что она знает про брата.

Лицо у той сразу сделалось злорадным, и я поняла – она всё знает. Про нас знает.

– У Володьки всё хорошо, – защебетала она, не скрывая гадкой улыбки. – Учится хорошо, лучше всех.

– Почему он не приехал на майские праздники?