Элий прижал ладонь к щеке, будто надеялся сберечь тепло поцелуя.

Утром Корнелий Икел получил от одного из фрументариев записку:

«Сегодня вечером Элий прибудет в Рим. Он тяжело ранен и не может сам передвигаться. Приезд держится в тайне – сенатор опасается Макрина и его заказчиков».

Икел сидел в маленькой комнатке таверны «Счастье Императора», где нередко обедал в течение последних пяти лет. Обычно трапезу с ним делил кто-нибудь из его друзей. Но сегодня он ел в одиночестве. И это его тяготило. Жареная телятина казалась префекту претория пресной. Вино – кислым. Голоса за дверью – слишком громкими и слишком наглыми. Кусок не лез в горло – это ему, ветерану Третьей Северной войны, трибуну специальной когорты «Нереида», который на своем веку навидался такого…

Он отворил дверь и вышел в общий зал. Было почти пусто. Посетители таверны веселились в отдельных комнатках. Лишь возле стойки сидела какая-то конопатая девица, задумчиво мурлыкала песенку да разглядывала пустую чашу.

Лучше было бы назначить встречу на одной из тайных квартир фрументариев. Но Икелу необходимо было скрыть эту встречу и от своих фрументариев тоже.

Сегодня Элий вернется в Рим. Вернется, чтобы умереть. Почему бы раненому калеке не покончить с собой от отчаяния? Три верных преторианца исполнят приказ. Элия не станет, Корнелий Икел спасет Империю. Ни у кого больше не появится соблазна заменить Цезаря. Наследник Империи Александр, и другого не будет. Соблазн выбора – страшный соблазн, особенно для солдата. Солдат не должен ничего выбирать. Кроме срока своей службы. А все остальное за него решат другие. Любому ничтожеству величие Империи придаст ослепительный блеск. Главный долг солдата, чтобы величие Рима не померкло.

«О боги, что же я делаю! – мелькнуло в голове Икела. – Кем меня назовут потомки? Новым Юлием Цезарем или презренным Катилиной?»

Дверь в таверну распахнулась. Вошли трое. Он их ждал и сразу же провел в маленькую комнатку. Гвардейцы выслушали приказ и краткие пояснения молча. Обычно эта троица никогда не задавала вопросов, что бы ни приказывал префект претория. Но сегодня преторианцы смотрели хмуро, а один из них, гигант лет тридцати пяти сказал:

– Мне Элий всегда нравится.

Икел ожидал подобного.

– Мне тоже Элий нравится! – воскликнул он почти с неподдельным жаром. – Если честно – гораздо больше, чем эти все эти седые комары из курии. Но у нас нет другого выбора. Ради сохранения Империи Элий должен умереть.

Гигант еще больше нахмурился:

– Не понимаю, чем Элий угрожает Империи. Он хочет захватить власть?

– Он покушается на жизнь Цезаря. Хочет отомстить.

В связи с последними событиями его слова звучали правдоподобно.

– Хорошо, – выдохнул гигант. – Пусть он умрет. И да простят тебя боги.

Он сказал «тебя», а не «нас», и это похожее на упрек «тебя» очень не понравилось Икелу.

Пизон прошел в триклиний, наполнил чашу неразбавленным вином и выпил залпом. Бенит сидел на резном стуле – любимом стуле самого Пизона – и наигрывал на клавиатуре органа. Еще до усыновления Бенит явился в дом к банкиру и занял самую лучшую из свободных спален. Теперь он совал нос повсюду, обустраивал все на свой вкус, успел переспать с тремя служанками из пяти, а шестую, самую несговорчивую, уволить. Он разбил две драгоценные вазы, залил какой-то дрянью ковер в таблине, устроил пожар в спальне и подрался с управляющим. Он был как чума, и Пизон совершенно не знал, как с этим бороться.

Зачем он усыновил этого подонка? Даже боги не ведают, зачем? А теперь Бенит прилип к нему, и не отстает. И никогда не отстанет. Никуда от него не деться.

Вслед за Бенитом в дом притащился мерзкий старикашка Крул, ковырял заскорузлым ногтем драгоценные фрески Аквилейской школы и ругался по поводу выброшенных на ветер денег. «Одна мазня, туман какой-то, ничего не разобрать, – бормотал старикан. – Не люблю я эти новшества». На кухне Крул обследовал каждую кастрюлю, сделал поварам выговор за транжирство, в бельевой – распек служанок за порванные простыни, умудрился отнять у управляющего чековую книжку, а потом явился в таблин Пизона и пустился в рассуждения о политике, перемывая косточки каждому из шестисот сенаторов по очереди. Пизон попытался заикнуться о том, чтобы Крул убрался куда-нибудь подальше, но Бенит горой встал на защиту деда. Банкир уступил. Почему? О, боги, почему он стал так малодушен?

Вскоре Пизону начало казаться, что он сходит с ума. Сходит, но никак не может сойти.

– Папаша, ты слишком много пьешь, – заметил Бенит. – Наконец-то я могу называть тебя папашей законно! Здорово, да? Воображаю, какой фурор известие о моем усыновлении произвело на моих дружков-первооткрывателей.

– Заткнись.

– Неужели ты не хочешь послушать мои умные мысли?

– Бенит, мы оба висим на волоске. Драчка в подвале сорвалась, мой заказ не выполнен, а этот олух Макрин пустился бега. Я взял два клейма. Одно – чтобы получить подряд на строительство канала, а второе, чтобы император овдовел. Заплатил за каждое миллион сестерциев. А что вышло? Ничего!

– Друг мой, это-то и хорошо. Потому что твои желания – фикция. В отличие от моих. Цезарь умрет. А я стану императором.

Пизон смерил своего только что усыновленного сынка презрительным взглядом. Бенит играл на клавиатуре органа пальцами ног. У него была одна клавиатура – без труб. Но эти беззвучные упражнения чрезвычайно его забавляли. Он приходил в восторг от одного нажатия клавиш.

– Ну, скажи, зачем тебе нужен вдовый Руфин? Разве ты смазливая девчонка, которая мечтает о выгодном женихе? – ухмыльнулся Бенит.