Руфин почувствовал, как противный холод сдавливает его сердце. Он должен сохранить Рим, чего бы это не стоило. На богов уповать не приходится. Боги капризны. Они в любой момент могут передумать. Наверняка Элий привел бы по этому поводу цитату из Марка Аврелия. Руфин даже знал, какая бы подошла:

«Боги или безвластны, или же властны» [83] .

Едва Трион покинул таблин императора, как блик света, казавшийся отсветом уличного фонаря, скользнул по стене и устремился вслед за физиком, разгораясь все сильнее и приобретая отчетливое платиновое свечение. Трион обернулся.

– Как ты очутился здесь? – спросил он и в ту же секунду вспомнил, что оставил прибор в таблине императора.

– Наконец-то я могу беспрепятственно с тобой поговорить, – раздался голос, и платиновый блик на стене приобрел очертания человеческой фигуры. Платиновые глаза смотрели на академика, платиновые губы улыбались, но отнюдь не дружелюбно. – Хочу заключить с тобой договор. Простенький такой договорчик. Я не сообщаю богам о твоих опасных проделках, а ты, Трион, хитроумный, как Улисс, передаешь мне одно из своих изобретений. Ведь я – твой гений и имею право на твои придумки. Разве не так? Ты умен, но я-то еще умнее.

Трион надменно фыркнул:

– Умнее меня ты быть не можешь!

– Не будем спорить, – уступил платиновый собеседник, хотя это и далось ему непросто – во все стороны посыпались искры холодного огня. – Подари мне свое изобретение. И я больше не буду тебе докучать. Слово гения.

– Ты не сможешь его взять, как бы ни старался, – гордо объявил академик.

Гений рассмеялся:

– Ты неправильно понял. Пошлешь своего помощника туда, куда я укажу, и оставишь там то, что я попрошу. Мне не нужно все. Мне нужна малость. Договорились?

Трион раздумывал мгновение. Каков наглец! Как истинный патрон, хочет воспользоваться изобретением своего подопечного. Ну, пусть попробует! Не вышло бы ему это боком! Гений что-то задумал. Но Триону все рано, чем занят его гений. Потому что в ближайшем будущем это не будет иметь ровно никакого значения. Главное, чтобы сейчас Триону никто не мешал. Можно согласиться на любые условия, лишь бы выиграть время. А потом человек будет править миром, не обращая внимания ни на богов, ни на гениев. И этим человеком будет Трион.

– Так мы договорились? – настаивал гений.

– Да! Да! Да! – выкрикнул Трион. – Только оставь меня в покое.

В ответ послышался смех, платиновый зигзаг метнулся к окну, скользнул меж завитками золоченой решетки и исчез.

Восходящее солнце заглянуло в окна префектуры вигилов, на пол легли крестообразные тени. Мебель в таблине центуриона ночной стражи украшали резные волчьи морды: они скалили зубы с ножек стульев и стола, с подставки лампы и со створок шкафа. На стене было наклеено несколько фотографий разыскиваемых преступников. Одно лицо Вер узнал сразу. Это был Кир-фокусник, оставшийся лежать на песке возле храма Нимфы.

Из окна таблина была видна находящаяся в доме напротив приемная медика. На матовых стеклах мелькали тени, и Веру казалось, что он слышит голос Элия.

Центурион «неспящих» Курций был здоровяком высоченного роста, – широкоплечий и жилистый. Его загорелое крупное лицо пересекал глубокий белый шрам, тянущийся от уха к уголку рта. Отчего казалось, что центурион нагло ухмыляется. Глаза у него были светлые, как будто выгоревшие. И немного сумасшедшие.

Короткие рукава форменной туники оставляли почти полностью открытыми руки с мощной мускулатурой. Левая вся сплошь была изъязвлена следами ожогов.

– Война? – спросил Вер, кивая на руку.

– В детстве запустил руку в бачок с кипящим бельем, – отвечал Курций. – На войне я другие раны получил, когда под огнем через бруствер лез, удирая от виков. Две пули в задницу.

На форменной красной с серым тунике Курция были приколоты два значка – значок центуриона и значок ветерана Третьей Северной войны. У Вера было прекрасное зрение, и он разглядел на значке символ Второго Парфянского легиона. Может быть, этот человек воевал в одной когорте с его матерью? Эта мысль явилась неизвестно откуда.