М. М., размышляя об этом, сам не заметил, как встал и вышел из кабинета, и уже брел по коридору, глядя в пол и напряженно хмурясь.

— Чего это с ним? — спросил Шиваев.

Виктор прикоснулся пальцами к виску.

— Да? После побоев?

— Вообще-то усугубилось.

— Тем более наказать надо негодяя!

— Да надо бы, — сказал Виктор, глядя на телефон, звук которого он выключил, а там высветился телефон Кристины. — Извините, мне пора.

— Ну, люди! — развел руками Шиваев. — Сами не знают, чего хотят! Ладно, идите.

Оставшись один, Шиваев некоторое время смотрел на лист бумаги, вспоминая, что он собирался сделать. С ним это бывало: что-то вроде ступора. И даже хуже, ранний маразм какой-то. Дома откроет холодильник, стоит и напрягается: зачем открыл? Закрывает, возвращается к телевизору, а там футбол, а футбол без пива он не смотрит, следовательно, ходил за пивом. Что удивительно — если бы не очень он хотел пива, то можно бы забыть, но ведь четко и ясно хотел именно пива, очень даже хотел, как же это можно, за несколько секунд пути к холодильнику забыть о том, чего так сильно желаешь?

Шиваев все-таки написал представление прокурору. А потом приказал привести Расима.

— Я о твоих и о ваших делах все знаю, — сказал он ему.

— Ваша работа такая, — согласился Расим. — А я вот ничего не знаю.

— Ехидничаешь?

— Нет. Просто интересно, за что сижу.

— Ты еще не сидишь, а задержан.

Шиваев был почти оскорблен. Один подследственный с подпиской о невыезде уезжает и не скрывает этого, другой хамит! Полное уже неуважение к закону у всех!

— Но сидеть ты будешь, — продолжил Шиваев. — Вопрос один: сколько. Аукцион — знаешь что такое?

— Конечно.

— Хорошо. Моя цена — три года.

— Вообще-то срок суд назначает. Разве нет?

Шиваев оставил этот новый хамский выпад без внимания.

— Три года! — отрубил он. — Теперь смотри. Каждый твой правильный ответ — год минус. Каждый неправильный — год плюс. Сыграем?

Расим не ответил, Шиваев начал игру.

— От налогов много денег скрываете?

— Совсем не скрываем.

— Ответ неправильный. Плюс год. Взятки давали за оформление фальшивых регистрации?

— Никому не давали.

— Ответ неправильный. Плюс еще год. Сколько ворованных машин с перебитыми номерами через вашу стоянку на продажу ушло?

— Ни одной.

— Ответ неправильный. Плюс еще год. Уже шесть.

— Вы что, до ста догнать хотите?

— А это от тебя зависит. Продолжаем игру.

Юрий Иванович и Ольга второй день вместе.

Они все время понемногу выпивают, как бы не давая себе опомниться. Накануне ночью договорились до того, что надо пожениться. А перед этим Карчин рассказал Ольге всю свою жизнь. Он уже рассказывал, но теперь сделал это по-другому. О том же самом, но другими словами. В том числе о событиях недавних, не коснувшись только одного: бумажных самолетиков. Словно побаивался этой темы.

Ему было с Ольгой удивительно. Он даже сказал:

— Мы с тобой будто в одном классе учились и за одной партой сидели, — погладил по щеке. — Дружочек Оля!

— Ну, я попозже училась, я младше все-таки. Но я тебя понимаю. Слушай, а как все-таки с детьми?

— Просто. Из твоих двое взрослые, ты им не нужна.

— Как это не нужна? Хотя...

— Возьмем твоего младшего, вот и все. Мой старший тоже взрослый, а младшего второй жене оставлю. Я им все равно не нужен. Буду обеспечивать, конечно. Хотя она не пропадет, найдет кого-нибудь.

— Красивая?

— Эффектная.

— То есть красивая?

— Говорю: эффектная. Большая разница.

— Вообще-то понимаю.

Юрию Ивановичу с Ольгой было легко, но не той холодной и безразличной легкостью, какая случалась с мимолетными женщинами, которые профессионально умеют, выражаясь современно, не напрягать, а легкостью иной, когда не нужно ничего из себя строить. И не хочется, и такая это женщина, что все равно поймет. Да и зачем? Если раньше Карчин воспринимал людей в ряду своих текущих проблем, то есть собственно как проблемы, в том числе и женщин, то теперь, к Ольге, это слово было абсолютно неприменимо. А еще удивительным было какое-то впадение в детство. Карчин, как верно догадалась Ольга, никого до этого толком не любивший и ни в кого даже не влюблявшийся, не знал, в чем, оказывается, одна из прелестей этого состояния: любовь — игра в детство, даже часто и не игра, а просто детское состояние. Детские слова, детские поглаживания. Вот Ольга, сама тонкая почти по-девичьи, крохотная, по сравнению с ним, называет его, большого, полного, солидного мужчину, не вчера разменявшего пятый десяток, «масенький мой» — и он уже не смущается, он сам в ответ шепчет что-то вроде: «деточек мой славный» или совсем нелепое « Олюшончик-лягушончик»...

— Слушай, а если все-таки Килька у тебя деньги взял? — вдруг спросила Ольга.

— Я уже сомневаться начал. Хотя, наверно, все-таки он. Ну что ж, поговорю с ним — теперь по-отцовски. С другой стороны, Олюшкин, начхать мне на эти деньги и вообще на все, не будем об этом. Пропал я для того мира.

— Не знаю, не знаю... Герана жалко...

— Любишь, что ли, до сих пор?

— Да нет. И не было вообще чего-то такого... Скорее такая... ну, интеллектуальная, что ли, связь.

— О как!