— Попытаемся в рамках эксперимента восстановить ситуацию. Прошу занять свои места.

Лаптев поплелся к пульту, мы с Гусейновым пересели поближе.

— К сожалению, Коржиков заболел, — неожиданно сказал Ильин, — так что придется без него.

У меня в памяти тут же всплыл недавний вопрос: «Кто-нибудь видел его утром?»

Методы, однако, у нашего «инспектора».

Василий наконец-то утвердился в глубоком рабочем кресле и принялся крутить головой, потому что мы оказались у него за спиной.

— Вам, Василий Игнатьевич, необходимо сосредоточиться.

Лаптев застыл истуканом, даже хохолок на белобрысой макушке как бы встал по стойке «смирно».

— У вас самая трудная задача, — продолжал Ильин. — Вам необходимо выйти на связь с Чером и проиграть тесты в порядке, максимально приближенном к воссоздаваемой ситуации. То есть, в том порядке, который мы с вами определили накануне, но с поправками, которые вы вспомните в ходе эксперимента. По окончании тестирования вы уступите мне свое место.

— Но, Аркадий Семенович, это опасно!

— Вам неопасно, а мне опасно, — буркнул Ильин. — Где же логика? Помимо того, я знаком с практикой психогигиены.

Иными словами, Ильин хотел сказать, что сумеет заблокировать сознание на момент пика информации. По земным меркам — может быть, и да. Я знавал некоторых феноменов, которые способны были за пять-десять минут усвоить информацию, содержащуюся в одном томе Большой энциклопедии. Это достигалось специальной системой тренировок, доступной единицам. Но тут-то речь шла о Чере! Не нравилось мне это. Кому нужен такой риск?

Дверь в постовую приоткрылась.

— Аркадий Семенович, — позвали из коридора.

— Заходите, Григорий Иванович, — пригласил Ильин.

Вошел врач станции Гришин.

— Мне кажется, что ваш диагноз заинтересует присутствующих, — сказал Ильин и обвел каждого из нас внимательным взглядом.

— Заурядный барбитал-натрий или мединал, — сказал Гришин. — Доза выше средней, но не критическая. Введена в промежутке между тремя и четырьмя часами ночи с помощью пневмопистолета. Что еще? Ампулы и шприц отсутствуют. Коржиков утверждает, что снотворного не принимал.

— И ничего не чувствовал?

— Укалывание происходит мгновенно и абсолютно безболезненно.

— Что с ним?

— Сейчас спит. Теперь, пока почки все это прокачают… Сами понимаете.

— Спасибо, Григорий Иванович.

Гришин недовольно покачал головой, осуждая подобную практику применения снотворного, и ушел.

Ильин посмотрел мне в глаза, будто спрашивая: «Ну, так как?» — и я почувствовал себя крайне неуютно, но тут он перевел взгляд на Гусейнова, затем на Лаптева.

— Что ж, — помолчав, сказал Ильин, — если кто-то хотел, чтобы Коржиков отсутствовал на эксперименте, то цель достигнута. Начинайте, Василий Игнатьевич.

Лаптев состыковался с ВИБРом и привычно пробежал пальцами по клавишам пульта.

Ильин застыл за его спиной.

Минут десять ничего внешне эффектного не происходило, затем Василий встал и, отсоединяя присоски, утомленно произнес:

— Просит вас, Аркадий Семенович.

Ильин сел, нахмурился, побарабанил пальцами по подлокотникам, зачем-то вспомнил старинное напутствие: «Ну, с Богом»…

Что-то сдвинулось в моем сознании, пока я наблюдал, как он подключается к ВИБРу.

Будто меня лишили воли. Происходящее воспринималось в несколько нереальном свете и чем-то напоминало сон, от которого я просыпался в холодном поту.

Долгие, размазанные по нереальности секунды Ильин сидел в напряженной позе, потом тело его обмякло и начало медленно тонуть в глубине кресла, а руки безвольно шарили рядом с головой, совершая бессильные хватательные движения.

Преодолев липкое оцепенение, я отшвырнул стоявшее передо мной кресло и вырубил генератор, затем осторожно убрал присоски. Освобожденное «щупальце» втянулось в свое гнездо.

С пола вставал обескураженный Вася Лаптев.

— Ноги отказали, — объяснил он недоуменно.

Аркадий Семенович вяло шевелил губами, пытаясь что-то сказать.

— Вас положить? — спросил я.

Он еле заметно кивнул.

— Что-нибудь под голову, — крикнул я в пустоту, которая все еще меня окружала. — И доктора, доктора живо. С кислородом…

Я придерживал его голову, а кто-то шустро подсовывал журналы, пока, наконец, не образовалось достаточное возвышение. Кто-то другой в это время, дробно топая, умчался вон из постовой. Глаза у Аркадия Семеновича тускнели и были на том пределе, когда в любой момент могли окончательно погаснуть. Пульс пробивался неровно и слабо.